Филип Киндред Дик 
Исповедь недоумка

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=47258770
«Филип К. Дик Исповедь недоумка»: 2019
ISBN 978-5-04-105810-4
Аннотация

История четырех людей, каждый из которых живет в своей фантастической вселенной и воспринимает мир по-разному. Тем не менее их жизни намертво сплетены обычным предначертанием судьбы, случайностями и собственными поступками. Каждый их шаг ведет все дальше в пучину бытия.

Филип К. Дик
Исповедь недоумка

Philip K. Dick
CONFESSIONS OF A CRAP ARTIST
Copyright © 1975 Philip K. Dick.
Copyright © 1975, Laura Leslie, Christopher Dick and Isolde Hackett.
All rights reserved.

Фотография автора © Isa Dick Hackett
В оформлении обложки использована иллюстрация:
© CS Stock / Shutterstock.com
Используется по лицензии от Shutterstock.com

© С. Трофимов, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

«Исповедь недоумка» была написана в 1959 году. Этот шедевр стал одним из самых необычайных романов, когда-либо прочитанных мной. Чтобы издать его, Филипу Дику потребовалось шестнадцать лет, и, на мой взгляд, тому имелись две причины. Первая из них – яркость авторской палитры. Такие книги заставляют издателей, возможно, подсознательно, вздрагивать от отвращения и хвататься за любой предлог («Мне не понравился столь частый переход от одного героя к другому»), чтобы отвергнуть их и навсегда о них забыть. Слишком уж реальными получились персонажи.
Второй причиной является то, что это роман мейнстрима, написанный автором, который уже известен как писатель, довольно успешно работающий в жанре научной фантастики. Верблюду легче пролезть в игольное ушко, чем фантасту получить признание в нефантастических жанрах.
Филип К. Дик родился в 1928 году. Профессиональную писательскую деятельность начал в 1950 году. Хотя он постоянно предлагал издателям рассказы и романы разных жанров, в 1950-е годы его печатали лишь как писателя-фантаста. Первый рассказ Филипа Дика появился в The Magazine of Fantasy &amp; Science Fiction  в 1952 году. Первый роман «Солнечная лотерея» был опубликован издательством Асе Books  в 1955 году. С тех пор в Соединенных Штатах вышла еще тридцать одна книга Филипа Дика, и все они были написаны в жанре научной фантастики.
Несмотря на популярность Дика в Северной Америке и особенно в Европе (где вышло более ста изданий его книг), «Исповедь недоумка» стала первым опубликованным нефантастическим романом писателя. Фактически, как он сам говорил, это один из «экспериментальных романов мейнстрима» (всего их было одиннадцать), написанных им за первые десять лет его профессиональной карьеры.
«Исповедь» экспериментальна только потому, что она создана без соблюдения условностей жанра. Значение Дика как писателя заключается в его ярком и необычном восприятии повседневного мира и поведения людей, особенно межличностных отношений. Такое восприятие не просто определяет, но изначально задает суть и форму его романов.
В данном случае история излагается от первого лица тремя разными персонажами; причем имеются части, в которых повествование ведется от третьего лица. Это необычно, но вполне уместно. Те немногие романы, в которых писатель пытался втиснуть свое восприятие мира в традиционные рамки романа, получились менее удачными. Книги Дика уникальны по структуре, и это сделано по необходимости, а не из любви к экспериментам, которую демонстрируют писатели, примкнувшие к некоторым «авангардным» движениям.
В письме к Элеанор Димофф, редактору издательства Нarcourt, Brace and Company , Дик привел несколько интересных комментариев по поводу своего отношения к работе писателя. Письмо датировано 1 февраля 1960 года. В то время он активно продвигал свои мейнстримные романы.

Не знаю, насколько глубоко мне удастся описать это состояние. Интуитивный (или даже гештальтный) подход, которым я оперирую, вынуждает меня «видеть» всю вещь целиком одновременно и сразу… В такой же манере творил Моцарт. Проблемой для него было перенести на бумагу то, что он слышит. Если бы он прожил дольше, то научился бы подобной процедуре, но нет значит нет. Иными словами, я считаю своей задачей (вопреки суждениям других людей) последовательно перенести на бумагу то, что «вижу мысленно», то есть применяемый мной метод предполагает доведение моих описаний до полной завершенности… Если бы я мог излагать свои мысли в простых и кратких набросках, то был бы поэтом, а не романистом. К сожалению, мне требуется около 60 000 слов, чтобы изложить оригинальную идею с абсолютной полнотой.

У Филипа К. Дика есть три особенных умения, которые позволяют ему не только описывать свои «видения», но и делать их живыми и реальными. Речь идет о его даре верить и сопереживать своим героям, а также о его чувстве ужасного и чувстве юмора.
«Исповедь недоумка» – это история четырех людей, каждый из которых живет в своей вселенной и воспринимает мир по-разному. Тем не менее их жизни намертво переплетены обычным сочетанием предначертаний судьбы, случайностей и собственных конкретных действий (с упором на последние). Наиболее пронзительны сцены, где каждый персонаж, попадая в свою собственную коллизию, намеренно действует так, чтобы еще глубже погрузиться в трясину бытия. Джек Исидор, тот самый «недоумок» из названия книги, представлен нам бесхитростной и заблудшей душой, очарованной потоками информации. Он не может отличить реальность от вымысла, и его причудливое мировоззрение вызывает у нас незабываемые переживания. Джек не идиот в традиции знаменитых «идиотов» Фолкнера и Достоевского; его психические отклонения настолько близки к нашему здравомыслию, что это просто пугает.
Фэй, сестра Джека, интеллигентная, привлекательная и неописуемо эгоистичная женщина, выходит замуж за Чарли Хьюма, заурядного парня, владельца небольшого завода в Марин-Каунти и любителя выпить. Они живут в Пойнт-Рейс (поселок в нескольких часах езды к северу от Сан-Франциско), в нелепом, нефункциональном новомодном доме, с двумя дочерьми и домашним скотом, и оплачивают огромные счета за электричество. Предназначение Чарли, по мнению Фэй, заключается в том, чтобы построить дом ее мечты. Когда это сделано, муж перестает ее интересовать, и она переключается на молодого женатого мужчину по имени Натан Энтайл. Натан изучает историю и юриспруденцию, он умен и без труда распознаёт сущность Фэй. Но его все равно тянет к ней. Почему? Он не знает этого. Возможно, даже сам автор не знает. Однако Дик считал, что это правда, что именно так все и происходит.
И вот перед нами разворачивается действие разрушительное, интригующее и абсолютно достоверное. Читатель тоже не может не увидеть правду, какой бы безумной она ни казалась. Чарли избивает жену за то, что она заставляет его покупать ей «тампакс». Это очевидная нелепость, но кто из нас не разглядит здравомыслия под его безумием? Кто не станет отождествлять себя с Фэй в момент ее внутренних размышлений? Они, конечно, забавны, но слишком точны психологически и пробуждают в нас болезненные чувства:

«Я повесила трубку и вдруг почувствовала себя истеричной дурой. Кто же решает такие вопросы по телефону? Вскочив с кровати, я заметалась по спальне. Слухи пойдут по всему городу. Люди в Пойнт-Рейс будут говорить, что Фэй Хьюм звонила кому-то и несла пьяный бред. Вот именно! Они решат, что я была пьяна. Шериф Чисхолм засадит меня в кутузку. Может, стоит позвонить ему и рассказать все самой?»

Реалистичность героев Филипа Дика порождается тем, что для него они действительно существуют: он слышит, как они говорят; он записывает их мысли и беседы. В романах Дика диалоги выше всяких похвал, и особенно хорошо он описывает взаимоотношения. Правдивость его произведений коренится не столько в разговорах героев, сколько в их действиях по отношению друг к другу. В 1974 году Дик сказал мне: «Я никогда не был сторонником идеи одного героя. Мне кажется, что проблемы многоперсональны. Они вовлекают в себя всех, и личных проблем просто не существует… Это лишь форма невежества. Когда, проснувшись утром, я натыкаюсь на кресло, падаю, разбиваю нос, понимаю, что жизнь не удалась и жена меня бросила, невежество заставляет меня думать, что я целая вселенная и что мои личные беды не находятся во взаимодействии с остальной частью мира. Но если бы я мог посмотреть на мир со спутника, то увидел бы множество людей, которые, встав с постели, налетают на стулья и разбивают себе что-нибудь».
Юмор в романе да и во всем, что говорит и пишет Филип Дик, вполне очевиден. («Но я стоял посреди комнаты, не делая абсолютно ничего, лишь продолжая дышать и отправлять другие естественные процессы».) Дик общается с нами из центра глубочайшего отчаяния, которое, однако, никогда не является безысходным. Здесь мы видим обратную сторону цинизма. Какими бы жалкими и абсурдными ни были действия и мысли его персонажей, Дик всегда и неизменно относится к ним с симпатией. Он любит и понимает их. Его книги укрепляют веру в человечество, несмотря на весь наш идиотизм. В результате возникает нечто комичное. К примеру, в «Исповеди недоумка» безжалостно выставлены на обозрение смешные грани чудовищной тщетности наших обыденных помыслов. Неужели женщина может довести мужчину до такого состояния, что тот начнет убивать любимых домашних животных? Можете в это поверить?
Однако юмор не прикрывает собой ужасного. В романах Дика ужас заключается в жестокости и безумии нашего мира. Нам хочется сорвать повязки с глаз, но чем отчаяннее мы пытаемся увидеть реальное положение вещей, тем больше страдаем. Герои Дика мучаются осознанием боли, подобно ребенку в «Сдвиге времени по-марсиански», который слышал шум распадавшейся Вселенной. В «Исповеди» безумие проявляется в поступках людей, истязающих друг друга. Им снова и снова не удается сделать что-нибудь хорошее для самих себя и своих близких. Мы смутно (а иногда и остро) осознаем взаимосвязанность наших жизней, но, кажется, полностью не отдаем себе отчет в происходящем, и наши усилия лишь ухудшают ситуацию. Суть романа выражена в точном наблюдении Джека Исидора: «На самом деле весь мир полон придурков. Этого достаточно, чтобы свести вас с ума».
Вот мысли самого Филипа К. Дика об «Исповеди недоумка», изложенные им в письме от 19 января 1975 года.

Когда я писал «Исповедь», у меня была идея создания слабоумного персонажа, лишенного здравого смысла, ходячей коллекции сумасбродных мнений и предрассудков… изгоя, абсолютно маргинального человека, который, наблюдая за обществом извне, должен лишь догадываться о том, что происходит.
В темные века жил испанец Исидор Севильский, написавший самую короткую из когда-либо существовавших энциклопедий: как мне помнится, всего тридцать пять страниц. Я не понимал, насколько невежественными были люди той эпохи, пока не узнал, что энциклопедия Исидора Севильского чертовски долго считалась шедевром.
И тогда, в далекие пятидесятые годы, мне пришла в голову мысль: а что, если я создам современного Исидора Севильского из Калифорнии и заставлю его написать что-нибудь о нашем времени, подобно Исидору Севильскому из Испании? Кто может стать аналогом такого человека? Наверное, одинокая шизоидная личность, похожая на моего героя. Но прежде всего и более всего мне хотелось показать, что этот невежественный отщепенец является таким же человеком, как все мы; что у него также есть сердце, и что иногда он бывает добрым и хорошим.
Недавно, перечитывая роман, я с изумлением понял, что уже не могу назвать Джека Исидора Севильского из Калифорнии слабоумным болваном. Меня поразило, что за невнятным и несвязным лепетом скрываются черты проницательного и мудрого подсознания, которое, возможно, смутно разбирается в событиях, но, черт возьми… Закончив работу над книгой, я, к своему удивлению, должен был признать, что, скорее всего, старина Джек Исидор в чем-то прав! Пусть он не видит мир так, как мы, но фактически и это действительно парадоксально в чем-то превосходит нас.
Иными словами, когда я писал роман в пятидесятые годы, Джек нравился мне, но сейчас моя симпатия к нему возросла еще больше, словно само время стало на его защиту. Его выстраданные суждения формируются весьма странным образом, но он не скован предрассудками, которые диктуют нам, что́ есть истина и чтó есть ложь, что исходит из ада и что ниспослано нам свыше. Джек Исидор судит без предвзятости: он берет информацию там, где может ее найти, и делает сумасбродные, но изумительно верные выводы. Подобно наблюдателю с другой планеты, он становится в некотором роде бродячим социологом. Этот парень симпатичен мне. Я одобряю его. С высоты двадцати прошедших лет я гадаю, не окажутся ли его суждения впоследствии еще более верными. Во многих отношениях он незаурядная личность.
Например, в финале книги, когда Джек понял, что был не прав и что ожидаемый конец света не наступил, он сумел пережить такую неординарную коллизию. Он приспособился к ней. Интересно, как это удалось бы сделать нам, если бы правда оказалась на его стороне? И не являются ли истиной слова Джека, когда он говорит, что мы не видим вокруг себя нормальных, разумных, воспитанных и уравновешенных людей и поэтому уничтожаем себя и других ужасными способами? Смотрите, как Джеку все время удается избегать моральных проступков? Если его здравый смысл, его оценки, что для него «можно» и что «нельзя», отвергаются обществом, почему он не совершил ни одного злого или преступного действия? Он свободен от предвзятых оценок. С обывательской точки зрения Джек обижен судьбой. Но с моральной или, если хотите, с духовной точки зрения он остается незапятнанным… И это определенно его победа, реальное признание трезвости его суждений и правильности выводов.
То есть он несет в себе какое-то огромное интуитивное знание об окружающем мире. Джек не болван. С позиции абстрактного выживания он, возможно, подготовлен к жизни лучше нас. Как римский император Клавдий, как герой «Идиота», он представляет собой «нищего духом», любимца Бога. Его можно назвать воплощением Парцифаля, простодушного дурачка средневековых легенд… Но если это так, то мы можем воспользоваться его примером.
Этот человек умеет прощать. Он способен оценивать сердца и поступки людей без навязанных предубеждений. Для меня Джек является романтическим героем. Несомненно, я имел в виду себя, когда описывал его. Сейчас, перечитав роман через многие годы, я вынужден признать, что мне нравится мое альтер эго, мой внутренний образ, Джек Исидор Севильский из Калифорнии. Он бескорыстнее меня, добрее и лучше меня.

Роман «Исповедь недоумка», по мнению Филипа К. Дика, оказался одним из лучших его нефантастических произведений (и ваш покорный слуга готов подтвердить, что данная книга вполне сопоставима с «Человеком в высоком замке», получившим премию Хьюго, и столь же прекрасным «Сдвигом времени по-марсиански»). На мой взгляд, это один из самых проникновенных и замечательных романов об Америке середины двадцатого столетия.
«Исповедь недоумка» была написана в Пойнт-Рейс, штат Калифорния. Вскоре после завершения работы над книгой Филип К. Дик женился на женщине, вдохновившей его на создание образа Фэй Хьюм, и следующие пять лет они прожили вместе.

Пол Уильямс. 
Нью-Йорк, 
февраль 1975 года 

Исповедь недоумка

– Джек Исидор
(из Севильи, Калиф.)

Хроника
Проверенных
Научных
Фактов,
1945–1959.

Посвящается Тэссе – темноволосой девушке, которая поддерживала меня, когда это было жизненно необходимо (то есть все время).
Для нее, с любовью.

(раз)

Я состою из воды. Вы не замечаете этого, потому что она находится внутри меня. Мои друзья тоже состоят из воды. Все. Соответственно, возникает проблема: нам не только приходится противодействовать просачиванию в землю, но и зарабатывать себе на жизнь.
Хотя существует еще большая проблема. Мы не чувствуем себя дома где бы то ни было. Отчего это?
Из-за Второй мировой войны.
Вторая мировая война началась для Америки 7 декабря 1941 года. В ту пору мне было шестнадцать лет, и я ходил в севильскую среднюю школу. Услышав новости по радио, я тут же понял, что нужно отправляться на фронт.
Наш президент получил возможность отшлепать япошек и немцев, а для этого всем нам требовалось встать плечом к плечу. Кстати, радио я сделал сам. Я постоянно собирал супергетеродинные пятиламповые приемники, работавшие на постоянном и переменном токе. Моя комната была завалена наушниками, катушками проводов, конденсаторами и кучей других технических деталей.
Объявление по радио прервало рекламу хлеба:

«Домашний»?
Покупайте лучше «Фермерский хлеб»!

Я всегда не любил рекламу. Я вскочил, чтобы настроить приемник на другую частоту, но женский голос внезапно осекся. Естественно, я заметил это. Я и глазом не успел моргнуть, как понял, что случилось важное событие.
Я возился с марками из германских колоний, теми самыми, на которых изображалась кайзеровская яхта «Гогенцоллерн», и разложил их на столе недалеко от падающих из окна солнечных лучей. Нужно было наклеить их, пока с ними ничего не случилось. Но я стоял посреди комнаты, не делая абсолютно ничего, лишь продолжая дышать и отправлять другие естественные процессы.
Я просто поддерживал физические функции, пока мой разум концентрировался на радиопередаче.
Конечно же, мои родители и сестра ушли куда-то после обеда, поэтому мне не с кем было поделиться новостью.
Это привело меня в ярость. Услышав, что япошки планировали сбросить на нас бомбы, я метался по дому и пытался придумать, кому позвонить. В конце концов я сбежал по лестнице в гостиную и позвонил Герману Хоку, которого знал по севильской школе и с которым во втором «А» мы сидели рядом на уроках физики. Когда я рассказал ему о нависшей угрозе, он тут же прикатил ко мне на велосипеде. Мы сидели, слушали последние сообщения и обсуждали ситуацию с Японией. За это время мы выкурили парочку «Кэмел».
– Короче, немцы и итальянцы получат теперь по носу, – сказал я Хоку. – Это означает войну с Осью, а не с Японией. Но сначала мы должны вздуть япошек, а затем обратить внимание на Европу.
– Я тоже был бы рад отлупить япошек, – ответил Хок. – Мне не терпится поучаствовать.
У нас на этот счет было общее мнение. Мы расхаживали по моей комнате и, покуривая, продолжали слушать радио.
– Меня тошнит от этих пухлых мелких желтопузиков, – добавил Герман. – Ты знаешь, что у них вообще нет своей культуры? Вся их цивилизация… Они стащили ее у китайцев. И они точно произошли от обезьян, поэтому в них нет ничего человеческого. Это тебе не война с настоящими людьми.
– Однозначно, – согласился я.
Вспоминая 1941 год, я должен заметить, что мы высказывали ненаучные заявления. Тут и спорить нечего. Сегодня мы знаем, что китайцы тоже не имеют никакой культуры. Они перебежали к красным, как сонмы муравьев, которыми они, похоже, и являются. Это для них естественная жизнь. В любом случае все это не важно, потому что рано или поздно нам придется разобраться с ними.
Мы отмутузим их, как отмутузили япошек. И они получат свое, когда придет время.
Вскоре после 7 декабря военные власти расклеили листовки на телеграфных столбах. В них говорилось, что японцы должны убраться из Калифорнии к такой-то и такой-то дате. В Севилье, находившейся в сорока милях южнее Сан-Франциско, проживали несколько японцев. Они вели свой бизнес: кто-то выращивал цветы в оранжерее, кто-то торговал бакалеей – обычное мелкое предпринимательство, где каждый из них сшибал жалкие пенни, довольствуясь чашкой риса в день и заставляя работать своих десятилетних детей. Ни один белый человек не мог конкурировать с ними, потому что они трудились фактически задаром. В любом случае им пришлось убираться из страны, хотели они того или нет. На мой взгляд, это было сделано для их же пользы, потому что многие из нас подозревали япошек в саботаже и шпионстве. В севильской школе компания наших поймала японского мальчика и попинала его немного ногами, выказывая патриотические чувства. Помнится, его отец работал дантистом.
Единственным япошкой, которого я лично знал, был страховой агент, живший на другой стороне улицы. Как и все азиаты, он имел большой сад вокруг дома. По вечерам и по выходным он появлялся на своем огороде в штанах цвета хаки, майке и теннисных туфлях, держа в руках садовый шланг, мешочек удобрений, грабли и лопату. Этот япошка выращивал там неизвестные мне овощи: какие-то бобы, кабачки и дыни плюс обычную свеклу, морковь и тыквы. Пока он пропалывал сорную траву на грядках с тыквами, я следил за ним и приговаривал:
– А вот и наш Джек Тыквоголовый. Пришел поискать себе новую голову.
Он действительно походил на Джека Тыквоголового: тонкая шея и круглая башка. Волосы были подстрижены, точь-в-точь как у студентов колледжей! И он всегда улыбался. Его тонкие губы не могли прикрыть огромных зубов. Они все время торчали наружу.
В тот период, когда япошек выгоняли из Калифорнии, я несколько недель терзался мыслью, что этот желтокожий дядька рыщет вокруг нас и ищет себе свежую голову вместо сгнившей старой. Он выглядел неважно, наверное, потому, что был тощим, высоким и сутулым. Я предполагал, что он чем-то болел, скорее всего туберкулезом. Одно время я даже боялся (и это мучило меня неделями), что однажды он выйдет в сад или пойдет по аллее к машине, а его шея сломается, и голова, слетев с плеч, покатится перед ногами. Я в ужасе ждал, когда это случится, и тем не менее всегда выбегал посмотреть на соседа, когда слышал его кашель. Он кашлял всегда, когда бы ни выходил из дома. Постоянно кашлял и плевался. И его жена тоже плевалась, хотя была приятной маленькой женщиной. Она напоминала мне кинозвезду. Однако ее английский язык, по словам моей мамы, был настолько ужасным, что с ней не имело смысла разговаривать. В ответ она только хихикала.
Конечно, я никогда не стал бы сравнивать мистера Ватанабу с Джеком Тыквоголовым, если бы в детстве не прочел книги о стране Оз. Некоторые из них хранились в моей комнате до самой Второй мировой войны. Они стояли на одной полке вместе с научно-фантастическими журналами, старым микроскопом, коллекцией камней и моделью Солнечной системы, которую я сделал для кабинета физики в нашей севильской школе. Когда книги о стране Оз появились на свет где-то в 1900 году, все сочли их полным вымыслом, как и романы Жюля Верна и Герберта Уэллса.
Но теперь люди начинают понимать, что хотя такие герои, как Озма, Волшебник и Дороти, были выдуманы Баумом, сама идея о никому не известной цивилизации, существующей в нашем мире, не является столь уж фантастичной.
Недавно Ричард Шейвер дал подробное описание мира внутри Земли, а другие исследователи сообщили о похожих находках. Вполне вероятно, что исчезнувшие континенты My и Атлантида скоро будут считаться частью древней культуры, которая породила цивилизацию известных нам стран.
Сегодня, в пятидесятые годы двадцатого столетия, внимание человека обратилось вверх, к далекому небу. Людей интересует жизнь на других планетах. Однако в любой момент почва может разойтись под нашими ногами, и из центра Земли хлынут странные таинственные расы.
Об этом стоит подумать особенно в Калифорнии, с ее землетрясениями, где положение становится просто угрожающим. Каждый раз во время тряски я спрашиваю себя: появилась ли щель, которая в конце концов откроет внутренности мира? Настал ли этот час?
Иногда во время перерыва на ланч я обсуждаю этот вопрос с коллегами по работе и даже с мистером Пойти, управляющим нашей фирмой. Мой опыт свидетельствует, что если кто-то из них и осознаёт наличие пришельцев, то они в основном озабочены НЛО и расами, прилетающими к нам с небес. Лично я отношу это к невежеству и предрассудкам. К несчастью, даже в наши дни, в наш век прогресса, по-прежнему требуется много времени, чтобы научные факты приобрели широкую известность. Да и сами ученые так медленно меняют свое отношение к важным открытиям, что нам, научно просвещенным людям, приходится брать на себя роль проводников передовых достижений науки. И еще я понял, что среди нас имеется множество таких личностей, которым просто на все наплевать.
Пример тому – моя сестра. За те годы, которые она прожила вместе с мужем в северо-западной части Марин-Каунти, ее, похоже, интересовал лишь дзен-буддизм. Какая демонстрация упадка нравов! Моя ближайшая родственница, женщина из моей семьи, отвернулась от научного мировоззрения и предалась азиатской религии, которая не только угрожает уничтожить нашу способность к рациональному мышлению, но и посягает на христианскую веру.
В любом случае мистер Пойти проявил интерес, и я одолжил ему несколько книг полковника Чёрчварда, посвященных континенту My.
Моя работа в «Вулканизации шин за один день» сама по себе интересна и требует определенных навыков в работе с инструментами, хотя и не вполне соответствует той научной подготовке, которой я обладаю. Я восстанавливаю шины. Фактически мы берем «лысую резину», то есть использованные и изношенные до дыр покрышки, от которых остались едва ли не лохмотья, и восстанавливаем их внешний вид. Мы с парнями заливаем горячую смесь на покрышки и воспроизводим старый узор так, чтобы клиенту казалось, что на шине все еще имеется резина, хотя на самом деле ее там кот наплакал. Затем мы красим восстановленную шину черной краской, чтобы она приобрела товарный вид. Конечно, если вы поставите ее на машину и проедете по горячему бетону, то: бац! и ваше колесо окажется спущенным. Но обычно вулканизированные шины держатся около месяца. Вы только не купи́те их по неосторожности, особенно те, которые делаю я. Мы имеем дело только с оптовой торговлей и с компаниями, специализирующимися на подержанных машинах.
За работу платят мало, однако мне нравится восстанавливать старые узоры. Иногда их почти не видно. Фактически только такой опытный и обученный техник, как я, может распознать и реставрировать их. А в нашей профессии это нужно делать идеально точно, потому что если вы не сохраните старый узор, то на шине образуется полукруглая выемка, и тогда даже идиот поймет, что ему подсовывают неоригинальное изделие. Мои вулканизированные шины вообще не похожи на ручную работу. Они выглядят так, словно их сделали на заводе, а для нас, вулканизаторов, это самая большая радость.

(два)

В калифорнийской Севилье прекрасная публичная библиотека. Но лучшим достоинством жизни в Севилье является то, что в двадцати минутах езды от нас находится Санта-Круз, с его пляжами и парком развлечений. И на всем пути четыре полосы движения.
Хотя для меня библиотека важный фактор в формировании моих научных убеждений. По пятницам, когда у меня выходные, я прихожу туда в десять утра и читаю «Лайф» или комиксы в «Субботней вечерке». Затем, если библиотекари не следят за мной, я беру со стеллажей журналы с фотографиями и ищу в них всякие специальные позы, которые принимают девушки. Если вы присмотритесь к обложкам таких изданий, то найдете бонусы, которые мало кто замечает, приложения «только для вас».
Естественно, вы должны разбираться в описаниях. И тогда, если вы вышлете им доллар, они отправят на ваш адрес буклет, в котором фото будут лучше, чем даже в «Плейбое» или «Эсквайре». Вы получите более откровенные фотографии, хотя женщины на них гораздо старше, иногда попадаются просто старые морщинистые ведьмы. Как правило, они не бывают привлекательными, и хуже всего, их большие груди напоминают капустные кочаны. Но зато они делают такое, что вы никогда не увидите на фотографиях с девушками. Я не имею в виду какие-то «грязные» штучки, ведь журналы пересылаются через федеральную почту из Лос-Анджелеса и Глендейла.
Лично меня привлекают такие картинки, как та, на которой одна девушка, одетая в черный кружевной лифчик, чулки и туфли на шпильках, лежит на полу, а другая женщина моет ее шваброй из ведра с мыльной пеной. Эта картина стояла у меня перед глазами несколько месяцев.
И еще я помню фото, где девушка, одетая точно так же, столкнула свою почти обнаженную подругу с лестницы, и жертва (если ее можно так назвать; а я по крайней мере считаю, что можно) согнулась попкой вверх, как будто ей сломали руки и ноги, словно тряпичная кукла или тело, сбитое на дороге машиной.
Еще можно получить такие снимки, на которых сильная девушка (доминатрикс) связывает другую более слабую девушку. Это называется «бондаж». И лучше всего, если вам пришлют рисунки с бондажем. Их создают толковые художники, на некоторые стоит посмотреть. Другие (бездарное большинство) просто перепевают заезженные темы, и на самом деле их зря посылают по почте.
Они довольно грубые и неприятные.
Годами, разглядывая эти снимки, я ощущал интересное чувство – не грязное, нет! Оно никак не связано с сексуальными отношениями. Что-то подобное возникает в теле, когда поднимаешься на высокую гору и дышишь чистым воздухом, как на тропах в Биг-Байзн-Парк, где растут мамонтовые деревья и струятся горные ручьи. Мы часто охотимся в тех рощах, хотя подобные действия запрещены на территории федерального парка. Иногда нам удается подстрелить двух-трех оленей. Сразу скажу, что ружья не мои. Я пользуюсь тем, которое мне дает Харви Сент-Джеймс.
Обычно все самые прикольные дела мы совершаем втроем – я, Сент-Джеймс и Боб Пэдлфорд. У нас имеется «Форд» 57-го года, принадлежащий Сент-Джеймсу: машина с откидным верхом, двойным радиатором, двумя передними сиденьями и задним откидным. Ее знают не только в Севилье, но и в Санта-Круз. Всю эмаль мы закрасили золотистой краской, пурпурную внутреннюю отделку сделали вручную, а также с помощью формовочного стекловолокна округлили линии кузова. Теперь он больше похож на ракету. Машина получила вид, пригодный для дальнего космоса, и скорость чуть меньше световой.
Чаще всего мы ездим в Рено через Сьерру. Как правило, прогулки начинаются вечером в пятницу, когда Сент-Джеймс заканчивает работу в магазине одежды Хапсберга, где он продает мужские костюмы. Первым делом мы несемся в Сан-Хосе и забираем Пэдлфорда (он работает на шелловской заправке чуть дальше конторы светокопий), а затем отправляемся в Рено. В ночь с пятницы на субботу мы вообще не спим; приезжаем туда поздно вечером и до рассвета играем в блек-джек или бросаем монетки в щели игровых автоматов. Отоспавшись утром в машине, мы находим приличную туалетную комнату, бреемся, меняем рубашки и галстуки и отправляемся на поиски женщин. Вы всегда можете найти в Рено доступных девушек.
Это очень развратный город.
По правде говоря, я не принимаю участия в забавах с женщинами. Такие вещи не играют роли в моей жизни, как, впрочем, и многие другие виды физической активности. Взглянув на меня, вы бы сразу поняли, что моя сила в уме.
Я начал носить очки с шестого класса, потому что к тому времени прочитал огромное количество книг: комиксы «Тип-топ», «Королевские комиксы», «Популярные комиксы»… В середине тридцатых они только входили в моду. Затем их стало гораздо больше. Я коллекционировал комиксы еще тогда, когда учился читать. Мы с парнями обменивались ими, как марками. Помню, в начальной школе я увлекся псевдонаучным журналом «Изумительные истории». Позже к нему прибавились «Удивительные истории» и «Захватывающие чудеса». Фактически я собрал почти полный выпуск «Захватывающих чудес». Это был мой любимый журнал, который присылали в качестве дополнения к «Удивительным историям». Речь идет примерно о 1939 годе, но я уже тогда наткнулся на золотую жилу подписных изданий и приложений.
Все члены моей семьи, кроме матери, были худыми, поэтому, надев очки в серебристой оправе, которые в те дни носили мальчики, я тут же начал походить на заправского книжного червя или ученого. (Кстати, у меня высокий лоб.) Позже, в средней школе, я страдал себореей, и из-за перхоти мои волосы выглядели гораздо светлее, чем на самом деле. Одно время меня очень смущало заикание.
Я случайно обнаружил, что если быстро согнуться, как бы стряхивая пыль со штанины, то можно произносить слова нормально. Вскоре у меня появилась привычка сгибаться во время разговора. И еще я стеснялся оспинки на щеке около носа, оставшейся после ветрянки. В средней школе я старался скрыть ее и так часто потирал ямку пальцем, что внес туда заражение. Вообще-то меня донимали и другие кожные болезни типа сыпи и прыщей. У меня они имели пурпурную окраску, что, по словам дерматолога, свидетельствовало о какой-то вялотекущей инфекции.
Сейчас мне тридцать четыре года, но я по-прежнему мучаюсь фурункулами – теперь уже не на лице, а на ягодицах и под мышками.
В школе я выделялся стильной одеждой, и это делало меня популярным среди сверстников. К примеру, мне очень нравился голубой кашемировый свитер, который я носил почти четыре года. Когда он начал пахнуть слишком сильно, наш физрук велел мне выбросить его. В конечном счете он сделал это сам, потому что я наотрез отказывался ходить в душ после занятий по физкультуре.
Однако интерес к науке во мне пробудили не журналы, а «Американский еженедельник». Возможно, вы помните статью от 4 мая 1935 года о Саргассовом море. В то время мне исполнилось десять лет и я оканчивал четвертый класс. Вследствие малого возраста мне нравились только развлекательные книги. Но в еженедельнике был большой рисунок в шести-семи цветах. Он занимал весь разворот, и на нем изображались корабли, застрявшие в Саргассовом море. Некоторые из них находились в плену сотни лет. Меня поразили скелеты моряков, покрытые морскими водорослями, и сгнившие паруса, свисавшие с мачт. А корабли были разными – имелись даже древнегреческие и римские, времен Колумба и викингов. Они перемешались друг с другом и замерли навеки! Никакого движения!
Жертвы, пойманные Саргассовым морем!
В статье говорилось, что корабли затягивались туда и, попав в западню, уже никогда не возвращались назад. Их было много; они стояли бок о бок, растянувшись на целые мили. Все виды кораблей, существовавших когда-либо.
Хотя позже, с переходом на паровые двигатели, некоторым из них удавалось вырваться, и лишь потому, что они двигались своим ходом, а не по воле ветров и течений.
Статья зацепила мое воображение и чем-то напомнила мне тот классный эпизод с Джеком Армстронгом в «Американском парне», где он попал на затерянное кладбище слонов. Я вспомнил, что Джек имел металлический ключ, который странно резонировал, когда его вставляли в скважину, и это был ключ к кладбищу. Довольно долго я стучал по каждому куску металла, попадавшемуся мне на глаза, и проверял его на резонанс. Мне тоже хотелось найти затерянное кладбище слонов (по идее, дверь должна была находиться в какой-то скале). Прочитав статью о Саргассовом море, я заметил важное сходство: затерянное кладбище искали из-за больших запасов слоновой кости, а в Саргассовом море хранились сокровища на миллионы долларов! Грузы в трюмах старых кораблей томились, ожидая, когда их найдут и заявят права на алмазы и золото. Но в данном случае имелась огромная разница: в то время как кладбище слонов было легендой, распространяемой туземцами и спятившими от лихорадки исследователями, существование Саргассового моря считалось научно доказанным фактом.
Однажды, когда родители привели сестру из школы, я разложил статью на полу нашей гостиной в том доме, который мы арендовали на Иллинойс-авеню. Мне хотелось заинтересовать Фэй своей идеей. В то время ей было только восемь лет. У нас начался спор, и мы подняли такой шум, что отец схватил «Американский еженедельник» и бросил его в ведро, стоявшее под раковиной. Это так расстроило меня, что я даже немного помечтал о том, чтобы он сгинул в Саргассовом море. Поступок был настолько отвратительным, что я и теперь стараюсь не вспоминать о нем. То был один из худших дней моей жизни, и, конечно, вся вина лежит на Фэй – если бы она прочитала статью и выслушала мои пояснения, которые я собирался изложить ей, то ничего плохого бы не произошло. Этот случай действительно расстроил меня. Была уничтожена не только важная статья, но и нечто очень красивое. Как будто растоптали утонченную мечту.
К сожалению, мои родители не интересовались наукой. Отец в паре с одним итальянцем выполнял небольшие заказы по строительным и малярным работам, а до этого он несколько лет трудился в ремонтном управлении южного участка тихоокеанской железной дороги.
Их главный офис располагался в Гилрой-Ярдс. Он никогда ничего не читал, кроме «Вестника Сан-Франциско», «Читательского обозрения» и «Национального географического журнала». Моя мать какое-то время выписывала «Либерти», но затем, потеряв свой бизнес, перешла на «Эффективное домоводство». Никто из них не стремился к наукам и образованию. Нас с Фэй постоянно ругали за чтение книг, а в годы нашего детства родители устраивали набеги на мою комнату и сжигали все, что им удавалось найти, любые печатные издания и даже библиотечные тома. Во время Второй мировой войны, когда я служил в армии и сражался за морями на далекой Окинаве, они вошли в мою комнату (которая всегда принадлежала мне), собрали научно-фантастические журналы и альбомы с наклеенными картинками девушек, все книги о стране Оз и альманахи «Популярная наука», а затем сожгли их на заднем дворе, как делали это в моем детстве. И когда я вернулся с фронта, защитив их от коварного врага, то нашел, что в доме нечего читать. А моя любимая подборка статей о необычных научных фактах исчезла навсегда. Хотя я помню, что самым пугающим фактом из тысяч других был вес, которым обладают фотоны. Каждый год свет от Солнца увеличивает вес Земли на десять тысяч фунтов. Этот факт так прочно засел в моей голове, что однажды я решил произвести расчеты. Оказалось, что с тех пор, как я узнал о весе фотонов в 1940 году, на Землю упало почти миллион девятьсот тысяч фунтов солнечного света!
Еще в моей подборке упоминался факт, который сейчас начинают признавать многие интеллигентные люди.
Я имею в виду использование необъяснимых сил ума для перемещения объектов на расстоянии! А ведь я знал об этом всегда, потому что еще ребенком занимался подобными штучками. И не только я, но и вся моя семья! Даже отец. Мы всегда так забавлялись, особенно в публичных местах и закусочных. Однажды мы всей семьей сконцентрировались на мужчине в сером костюме и заставили его поднять правую руку и почесать шею. В другой раз в автобусе мы воздействовали на толстую цветную женщину, заставляя ее выйти на следующей остановке. Помню, нам потребовалось несколько попыток, потому что женщина оказалась большой и тяжелой. А еще один раз наш семейный сеанс был испорчен моей сестрой. Когда мы сидели в какой-то приемной и концентрировались на дремавшем мужчине, она внезапно сказала:
– Что за куча дерьма!
Родители ужасно разозлились. Отец дал Фэй подзатыльник не столько из-за грубой фразы, которая не соответствовала ее возрасту (сестре тогда исполнилось одиннадцать), сколько из-за сбоя нашей мысленной концентрации. Я думаю, она подхватила эту фразу у какого-то парня в своей прогрессивной школе имени Милларда Филмора. В ту пору она ходила в пятый класс, но уже становилась грубой и резкой. Ей нравилось играть в бейсбол и драться. На игровых площадках она всегда была с парнями, а не с девочками. Как и я, Фэй выглядела сухопарой, но она умела быстро бегать, почти как профессиональная спортсменка. Она часто выхватывала у меня что-нибудь, например мой недельный пакетик ююбы, который я получал по субботам вместе с карманными деньгами, и, убежав куда-то, съедала его. Фэй никогда не набирала вес, даже теперь, когда ей за тридцать. Однако все признают, что у нее красивые длинные ноги и легкая походка. Дважды в неделю она посещает тренажерный зал и класс современных танцев. Моя сестра весит около ста шестнадцати фунтов.
Она всегда вела себя как мальчишка и перенимала у мужчин их ругательства. В качестве первого мужа Фэй выбрала парня, который владел небольшим заводом, производившим металлические вывески, решетки и ворота. Вплоть до сердечного приступа он был очень грубым человеком. Переехав жить в Марин-Каунти, они чудили как могли: облазили все скалы в Пойнт-Рейс и завели арабского скакуна, на котором совершали верховые прогулки. Странно, что сердечный приступ настиг Чарли во время игры в бадминтон – фактически детской игре. Волан, запущенный Фэй, пролетал над его головой. Он начал отбегать назад, нога попала в нору суслика, и Чарли повалился на спину. Затем он встал, ругнулся матом, когда увидел, что его ракетка сломалась, и пошел в дом за новой, а потом, выходя из двери, заработал сердечный приступ.
Конечно, они с Фэй часто ссорились, и, возможно, проблемы с сердцем были как-то связаны с их взаимоотношениями. Когда Чарли злился, он не следил за словами, и Фэй отвечала ему тем же, не просто используя уличный жаргон, а специально подбирая оскорбления. Они знали слабые места друг друга и, выкрикивая ложь, приправленную правдой, старались нанести обиду побольнее. Все это слышали их дети. Чарли постоянно сквернословил даже в обычной беседе. Впрочем, что еще ожидать от человека, который вырос в провинциальном колорадском городке? Тем не менее его плоские шуточки нравились Фэй. Это была идеальная пара. Помню, однажды мы сидели на открытой веранде, радуясь солнцу, и я что-то рассказывал им о космических путешествиях. Внезапно Чарли произнес:
– Исидор, ты настоящий недоумок.
Фэй засмеялась, потому что оскорбление причинило мне боль. Она даже не подумала, что я ее брат. Мою сестру не волновало, кого оскорблял ее муж. Грязный неряха с отвисшим брюшком, сосущий пиво и ковыряющий в носу! Невежественный выходец захудалого штата, едва окончивший школу! И он еще смел называть меня недоумком! Эта нелепость настолько поразила меня, что я с иронией использовал ее в названии книги. Мне смешно смотреть на всех этих Чарли Хьюмов с их портативными приемниками, настроенными на матчи «ГИГАНТОB». Большие сигары, всунутые в дряблые губы; тупое выражение на жирных красных лицах… И такие неряхи управляют нашей страной, ее бизнесом, армией и флотом, фактически всем. Это остается для меня неразрешимой загадкой. Пусть на заводе Чарли работают семь человек. Но подумайте сами! Семь нормальных парней зависят от какого-то узколобого самодура, и такое социальное положение позволяет ему плевать на нас, на людей, имеющих талант и тонкую натуру.

Особняк в Марин-Каунти обошелся им в большую сумму денег, потому что Фэй решила строить его самостоятельно. После свадьбы они жили в Петалуме, где находился завод Чарли. В 1951 году Хьюмы купили десять акров земли, наняли архитектора, и тот сделал им проектную документацию для дома.
Мне кажется, что Фэй связала свою жизнь с таким мужчиной только для того, чтобы обзавестись огромным домом. Когда они впервые познакомились, Чарли владел заводом и получал чистыми на руки почти сорок тысяч в год (по крайней мере, он так говорил). Наша семья всегда была бедной. Мы постоянно питались дешевыми пищевыми наборами, у которых истекал срок годности, и я не думаю, что последние несколько десятилетий мой папенька мог позволить себе новый костюм. Фэй просто повезло. Выиграв право на бесплатное обучение в колледже, она начала встречаться с людьми из богатых семей, с парнями из студенческих обществ, которые были одержимы походами, ночными кострами и прочей ерундой. Примерно год она ходила со студентом, который изучал юриспруденцию. Он выглядел как гомик и никогда мне не нравился, хотя и любил поиграть в пинбол на игровых автоматах, якобы для того, чтобы изучить распределение математических вероятностей. Чарли встретил Фэй случайно в придорожной бакалее на трассе номер один около Форт-Росс. Она стояла в очереди впереди него и покупала булочки с изюмом, кока-колу и сигареты. Фэй напевала мелодию Моцарта, услышанную на уроках музыки в колледже. Чарли подумал, что это старый церковный гимн, который он пел в своем занюханном колорадском Кэнон-Сити. Одним словом, он завел с ней разговор. А снаружи стоял его «Мерседес-Бенц», и на радиаторе сияла знаменитая звезда с тремя лучами. Естественно, Чарли носил на рубашке значок с такой же звездой, поэтому Фэй и все остальные понимали, чья машина находилась на стоянке. Моя сестра всегда хотела обзавестись хорошей машиной, особенно зарубежной марки.
Насколько я знаю эту парочку, их разговор мог быть примерно таким:
– Эта машина на шести цилиндрах или восьми? – спросила Фэй.
– На шести, – ответил Чарли.
– Бог мой! Всего на шести?
– Даже «Роллс-Ройс» на шести. Европейцы не делают двигатели на восьми цилиндрах. А зачем вам нужен восьмицилиндровый мотор?
– Господи! «Роллс-Ройс» на шести цилиндрах?
Фэй всю жизнь мечтала прокатиться на «Роллс-Ройсе». Как-то раз она заметила эту машину на стоянке у модного ресторана в Сан-Франциско. Мы трое – она, я и Чарли – несколько раз обошли вокруг нее.
– Классная тачка, – сказал Чарли и начал перечислять мне характеристики машины.
Эта информация не интересовала меня. Если бы я мог выбирать, я выбрал бы «Тандерберд» или «Корвет». Фэй делала вид, что слушает мужа, но, судя по всему, пропускала его слова мимо ушей. Похоже, ее что-то раздражало.
– Она такая сверкающая, – сказала сестра. – Я всегда считала, что «роллсы» относятся к классическим моделям. Как, например, военный седан времен Первой мировой войны – машина для настоящих офицеров.
Если вы когда-нибудь видели новый «Роллс», то подумайте сами. Корпус маленький, слишком много металла; формы обтекаемые, но тяжелые и неуклюжие на вид. Очень похож на «Ягуара», хотя и более громоздкий. Британские формы, если вы понимаете, о чем я говорю. Мне такую машину не всучили бы даже на спор, и я видел, что Фэй склонялась к тому же мнению. «Роллс», на который мы смотрели, имел серебристо-голубую окраску, с большим количеством хрома. Фактически машина вся сияла полированной поверхностью, и это радовало Чарли, потому что ему нравился металл, а не пластик и дерево.
– Реальная тачка! – восклицал он.
Парень явно понимал, что не сможет навязать нам свои вкусы. Тем не менее он продолжал повторяться и вести себя бестактным образом. Если отбросить ругательства и вульгарные выражения, его словарный запас соответствовал уровню шестилетнего ребенка: несколько фраз перекрывали весь диапазон потребностей.
– Вот уж действительно машина, – подытожил он, направляясь к дому родственника, которого мы иногда навещали в Сан-Франциско. – Но ей не место в Петалуме.
– Особенно на парковке у твоего завода, – со смехом добавил я.
– Нам пришлось бы вложить в нее почти все деньги, – заметила Фэй. – Двенадцать тысяч долларов.
– Черт! – рявкнул Чарли. Ее можно купить и дешевле. Я знаю парня, который заведует салоном «Бритиш Мотор Кар».
Судя по всему, он хотел этот «роллс». Будь он один, то, наверное, купил бы его. Но их деньги должны были пойти на дом в Марин-Каунти, нравилось это Чарли или нет. Фэй не позволила бы ему приобрести еще одну машину. Кроме «Мерседеса» он владел «Триумфом», «Студебекером Голден Хок» и несколькими грузовиками, предназначенными для бизнеса. Фэй заказала архитектору отопление на электрических батареях, а в тех краях, где они жили, электричество грозило обойтись им в целое состояние. Все нормальные люди пользовались бутаном или жгли дрова. Но Фэй всегда хотелось быть особенной. На коровьем пастбище моя сестра возводила современный дом, превосходящий по роскоши даже особняки в Сан-Франциско, с нишами для душевых кабин, с разноцветным кафелем и панелями из красного дерева, с лампами дневного света, кухней под заказ, посудомоечными машинами и электрическими сушилками, с приемниками, проигрывателями и динамиками, вделанными прямо в колонны комнат. Дом имел стеклянную стену с видом на пастбище. В центре гостиной располагался камин с округлой жаровней для барбекю и с вытяжкой, ведущей в черный дымоход. На тот случай, если какое-то горящее полено выкатится из огня, пол вокруг камина покрыли каменной плиткой. Фэй захотелось иметь четыре спальные комнаты плюс кабинет для Чарли, в котором можно было бы размещать гостей. Три ванные распределялись следующим образом: одна для детей, одна для гостей и одна для Фэй и Чарли. Еще были швейная комната, мастерская, семейный и обеденный залы и даже комната для холодильника. Почти везде имелись телевизоры.
Все здание покоилось на огромной бетонной плите. Эта плита и каменное покрытие на полу в гостиной делали дом ужасно холодным, поэтому обогреватели никогда не выключались, разве что в самый разгар лета. Если вы выключали электрические батареи и шли спать, то утром дом казался холодильной камерой в сыром промозглом погребе. После завершения строительства Чарли, Фэй и дети переехали в особняк. Несмотря на камин и обогреватели, они мерзли там с октября по апрель. В дождливые сезоны вода во дворе не впитывалась в землю, а просачивалась в дом через щели под дверями и рамой стеклянной стены. В 1955 году особняк оказался буквально посреди пруда и простоял так два месяца. Им пришлось вызвать подрядчика и сделать новую дренажную систему, чтобы осушить участок и отвести грунтовые воды от дома. В 1956 году они установили в каждой комнате двадцатидвухвольтовые настенные радиаторы, с ручным управлением и термостатами, потому что из-за сырости одежда и постельное белье покрывались плесенью. Однажды зимой электроэнергия отключалась на несколько дней. Они не могли готовить на электроплите. Насосы, которые откачивали грунтовые воды, тоже перестали работать. Электрические нагреватели бездействовали. Все приходилось варить и разогревать в камине. Фэй стирала одежду в цинковом ведре, подвешенном над горящими поленьями. С той поры, как они поселились в доме, все четверо каждую зиму подхватывали простуду. Им сделали три отдельные системы обогрева, но дом по-прежнему оставался холодным. К примеру, длинный коридор между детскими комнатами и гостиной вообще не отапливался, и малышки мерзли, выбегая в пижамах из теплых комнат на холод, а затем возвращаясь обратно. Причем они делали это каждый вечер по крайней мере по шесть раз.
Перебравшись в эту глушь, Фэй не смогла найти толковую няньку для девочек, и в результате они с Чарли перестали навещать друзей и знакомых. Людям приходилось приезжать к ним в особняк, а на дорогу от Сан-Франциско до Дрейкз-Лендинга требовалось около полутора часов нелегкой езды.
И все-таки они любили свой дом. У них имелись четыре черномордые овцы, поедавшие траву за стеклянной стеной, арабский конь, большущий колли ростом с пони, который выигрывал призы на выставках собак, и несколько красивых импортных уток. Можно сказать, что то время, когда я жил вместе с ними, было лучшим в моей жизни.

(три)

Подскакивая от тряски, они ехали в грузовом «Форде-пикап». Чарли сидел за рулем, а Элси на заднем сиденье. Когда машина свернула с асфальта на гравий, ему пришлось объехать яму по обочине дороги. На холме паслась овца. Чуть ниже белел фермерский домик.
– Ты купишь мне жвачку? – спросила Элси. Там в магазине? Ты купишь мне «Блэк Джек»?
– Значит, еще и жвачку, – сжимая руль, проворчал Чарли.
Он поехал быстрее. Рулевое колесо буквально вырывалось из рук. Я должен купить коробку «тампакс», напомнил он себе. Тампакс и жевательную резинку. Интересно, что они там скажут, в «Мэйфер-маркет»? И как я буду выглядеть?
Он задумался. Почему она заставляет меня делать это? Привозить ей «тампакс»?
– Что мы будем покупать в универсаме? – спросила Элси.
– «Тампакс»! – рявкнул он. – И твою жвачку!
В его голосе было столько ярости, что девочка испуганно вскинула голову и посмотрела на него. Прижавшись к двери и съежившись, она осторожно спросила:
– Ты чего?
– Сама она стесняется делать такие покупки. Поэтому просит меня. Черт бы ее побрал! Она заставляет меня ходить и покупать ей тампоны!
«Я когда-нибудь убью ее», – подумал он.
Конечно, она придумала хороший повод. Он поехал в Олему на встречу с друзьями. Фэй позвонила и попросила его купить коробку «тампакс» по дороге назад. «Милый, ты же знаешь, «Мэйфер» закроется через час. Сама я не успею». Универсам закрывался в пять или шесть часов вечера. Он не помнил точно. Иногда так, а в другие дни эдак.
Но что случится, если она не получит тампоны? Неужели истечет кровью до смерти? «Тампакс» – это ведь затычка, типа пробки. Или нет? Он попытался представить себе устройство женских гениталий. Откуда берется кровь? Наверное, откуда-нибудь оттуда. Черт, я не обязан знать о таких вещах. Это ее личное дело. «Тем не менее, – подумал он, – раз женщины используют тампоны, значит, так и нужно. Должны же они как-то задерживать кровотечение…»
Впереди появились здания с рекламными вывесками.
Он проехал станцию Пойнт-Рейс, пересек мост над речушкой у бумажной фабрики и, когда слева показался луг, свернул налево к автосервису Чеда. Затем они промчались мимо магазина Харольда и старой заброшенной гостиницы. На грязном поле, которое служило парковкой «Мэйфер», он остановился рядом с пустым сеноуборочным прицепом. Чарли вышел из машины.
– Пошли, – сказал он Элси, открыв дверь с ее стороны.
Девочка не пошевелилась. Он схватил ее за руку и стащил с сиденья. Дочь оступилась, но он не дал ей упасть. Они зашагали по улице.
«Я могу купить кучу разного дерьма, – подумал он. – Наберу целую корзину, и тогда никто, кроме кассирши, не заметит прокладок».
У входа в «Мэйфер» на него накатил страх. Он остановился и присел, притворившись, что завязывает шнурок на ботинке.
– У тебя развязался бантик? – спросила Элси.
– А сама не видишь? – ответил он, перевязывая шнурок заново.
– Не забудь купить «тампакс», – напомнила она ему.
– Заткнись, – сердито рявкнул Чарли.
– Ты плохой! – закричала Элси и заплакала в голос. – Уйди от меня!
Она начала бить его руками по спине. Он поднялся во весь рост, и девочка отступила, все еще колотя его ладошками. Схватив малышку за запястье, он втолкнул ее в магазин и, пройдя мимо деревянного прилавка, направился к полкам с консервами.
– Слушай, черт бы тебя побрал, – сказал Чарли, склонившись к дочери. – Веди себя тихо и держись рядом со мной! Иначе, когда мы вернемся к машине, я всыплю тебе так, что ты запомнишь надолго! Ясно? Все понятно? А если будешь вести себя тихо, я куплю тебе жвачку. Какую ты хочешь?
Он повел ее к полке у двери, взял из лотка две пачки жевательной резинки «Блэк Джек» и сунул их в ладошку Элси.
– Теперь заткнись и дай мне подумать. Я должен вспомнить, что собирался купить.
Он положил в корзину хлеб, кочан латука и пакетик с кашей, затем несколько приправ, которые всегда были нужны, апельсиновый сок и пачку «Пэлл-Мэлл». После этого Чарли направился к полке, на которой лежали «тампакс». Никого рядом не было. Он бросил одну коробку в корзинку и подсунул ее под другие покупки.
– Ну вот. Мы почти закончили.
Чарли подтолкнул тележку с корзиной к кассе. Там стояли две женщины в синей униформе и старая леди, которая показывала им семейную фотографию. Они о чем-то оживленно говорили. Прямо напротив кассы молодая женщина осматривала полку с винами. Чарли развернул тележку назад и начал выгружать продукты обратно на полки. Внезапно он понял, что женщины видели его. Ему следовало что-то купить, иначе они найдут это странным: человек проходил перед ними с полной корзиной, а чуть позже ушел с пустыми руками. Они посчитают его полоумным. Чарли выложил только коробку с тампонами. Он снова повернул тележку к кассе и встал в очередь.
– А «тампакс»? – тихо спросила Элси (таким придушенным от страха голосом, что если бы он не был в курсе дела, то, наверное, не понял бы ее).
– Забудь об этом, детка.
Оплатив покупки, он понес пакет с продуктами к пикапу. Его одолевало отчаяние. Что же мне делать, спрашивал он себя. Я должен купить эту дрянь. Но если я вернусь в универсам, то еще больше привлеку внимание. Может быть, доехать до Фэрфакса и приобрести тампоны там? В одной из новых больших аптек?
Стоя у грузовика, он не мог ни на что решиться. Затем его взгляд переместился на вывеску «Западного бара». «Какого черта», – подумал Чарли. Нужно сесть за столик и подумать. Он взял дочь за руку и направился к бару, но на кирпичных ступенях вдруг понял, что с ребенком его не пропустят.
– Тебе придется посидеть в машине, – сказал он Элси и повел ее обратно на стоянку.
Девочка тут же начала упираться и плакать.
– Всего пару секунд. Ты же знаешь, они не пустят тебя в бар.
– Нет! – закричала девочка, когда он потащил ее через улицу. – Я не хочу сидеть одна! Я хочу пойти с тобой!
Чарли затолкал ее в кабину грузовика и закрыл двери. Чертовы бабы, подумал он, возвращаясь к бару. Они просто сводят меня с ума.
Первый «джин-бак» он выпил в два глотка. В просторном зале никого не было. Здесь, как всегда, царил полумрак. Чарли немного расслабился и начал размышлять.
«Я заеду в хозяйственный магазин и куплю ей какой-нибудь подарок. Чашку или что-то в этом роде. Какие-нибудь кухонные принадлежности. – Внезапно ему захотелось убить свою жену. – Я приеду домой, – подумал он, – войду в дом и выбью дурь из ее башки. Изобью эту стерву до смерти».
Чарли выпил второй «джин-бак».
– Сколько времени? – спросил он у бармена.
– Пять пятнадцать, – ответил тот.
В зал вошла группа парней. Они заказали пиво.
– А когда закрывается «Мэйфер»? – спросил Чарли.
Один из посетителей ответил, что универсам закрывается в шесть. Бармен настаивал на пяти. Между ними разгорелся спор.
– Ладно, забудьте, – сказал Чарли.
Выпив третий «джин-бак», он решил вернуться в магазин и купить коробку тампонов. Чарли расплатился за напитки, вышел из бара и направился в универсам. Побродив среди полок с консервированными супами и пакетами спагетти, он купил «тампакс» и банку копченых устриц, которые любила Фэй. Когда он подошел к грузовику и нажал на дверную ручку, начались очередные неприятности. Чарли вспомнил, что закрыл дверь на замок.
Элси спала, прислонившись лицом к стеклу. Он опустил пакет на землю и порылся в карманах. Где, черт возьми, ключи? Может, в замке зажигания? Он заглянул в кабину. О господи! Там их тоже не было. Где же они? Чарли постучал по стеклу и закричал:
– Эй, детка, проснись. Ты слышишь? Просыпайся!
Он снова постучал по стеклу. Наконец Элси подняла голову и сонно посмотрела на него. Он указал на «бардачок».
– Посмотри, ключ там или нет? И потяни эту кнопку.
Чарли ткнул пальцем в стекло над дверной защелкой.
– Потяни ее вверх, чтобы я мог открыть эту чертову дверь!
Наконец замок щелкнул, и он забрался в кабину.
– Что ты купил? – спросила дочь, потянувшись к бумажному пакету. – Тут есть что-нибудь для меня?
Под ковриком у него был спрятан запасной ключ. Чарли держал его на всякий случай. «Трудно понять, куда они деваются, – подумал он, заводя машину. – Надо сделать дубликат. – Он еще раз ощупал карманы плаща… Брелок с ключами оказался на месте в правом кармане, где ему и полагалось быть. А почему он раньше его не нашел? – Господи, – подумал Чарли. – Я, кажется, напился».
Он вырулил со стоянки на шоссе номер один и помчался в том направлении, откуда приехал.
Добравшись домой, Чарли припарковал машину в гараже рядом с «Бьюиком» жены, затем взял пакеты с покупками и направился к передней двери. Из гостиной доносилась классическая музыка. Через стеклянную стену он увидел Фэй. Она стояла спиной к нему и укладывала тарелки в сушилку. Когда Чарли и Элси подошли к передней двери, Бинг вскочил с матраца, и размахивая пушистым хвостом, побежал к ним навстречу. Собака оперлась передними лапами о грудь Чарли и едва не сбила его с ног, заставив уронить один пакет. Он повернулся боком, оттолкнул пса коленом и вошел в гостиную. Элси, оставив его разбираться с покупками, побежала в заднюю часть дома.
– Привет, – крикнула Фэй из кухни.
Ее голос заглушала музыка. Чарли даже не сразу понял, что она поздоровалась с ним. Казалось, это был звук какого-то инструмента на фоне мелодии. Затем она вошла в гостиную и, вытирая руки о полотенце, пошла к нему легкой манящей походкой. Широкий пояс на талии был завязан бантом. Облегающие брюки, рубашка, сандалии, непричесанные волосы… О боже, подумал Чарли. Как хорошо она выглядела! Ее грациозная подвижность! Готовность развернуться и пойти в любом направлении. Постоянная уверенность в твердой почве под ногами.
Открывая пакеты с покупками, он взглянул на ее ноги и представил в уме высокие взмахи, которые Фэй делала по утрам во время зарядки. Вот она распростерта на полу… одна нога взлетает вверх, пальцы обхватывают лодыжку, тело сгибается к ноге… У нее сильные ноги, подумал он. Такие крепкие, что могут сломать мужчину пополам. Расчленить пополам, кастрировать… Частично ее закалила езда без седла. Она любила скакать на коне, сжимая ногами бока разгоряченного животного.
– Посмотри, что я купил, – сказал он, передавая ей банку с копчеными устрицами.
– Ого, – произнесла она.
Фэй взяла банку, всем своим видом показывая, что она понимает значение подарка – демонстрацию его чувств и любви. В этом деле она была лучшей в мире, и принимая презенты, умела выражать признательность супругу, девочкам, соседям и кому угодно. Она никогда не говорила длинных речей и не преувеличивала значение вещи, но всегда давала понять, по какой причине ценила конкретный подарок.
Фэй взглянула на мужа, и на ее лице промелькнула быстрая, похожая на гримасу усмешка. Склонив голову набок, она выжидающе посмотрела на него.
– Это тоже тебе, – сказал он, вытаскивая коробку «тампакс».
– Спасибо.
Когда она взяла тампоны, Чарли отступил на шаг и, тяжело вздохнув, ударил ее в грудь. Она отлетела назад и выронила банку с устрицами. Он метнулся к ней. Фэй удержалась на ногах, хотя и сбила на пол лампу, пытаясь ухватиться за край стола. Чарли ударил жену еще раз так сильно, что ее очки слетели с лица. Она покатилась кувырком вместе со скатертью и тарелками, которые посыпались на нее со стола.
Элси, стоявшая в дверном проеме, громко заплакала.
В гостиную вбежала Бонни. Он увидел ее бледное лицо и глаза, круглые от ужаса. Она ничего не говорила, просто сжимала дверную ручку и молчала…
– А ну, вон! – крикнул он. – Убирайтесь отсюда!
Он сделал пару шагов в их направлении. Бонни даже не шевельнулась. Но Элси взвизгнула и убежала.
Встав на колени, Чарли схватил Фэй за ворот рубашки и усадил ее на пол. Рядом валялись осколки керамической пепельницы, которую она разбила. Придерживая жену правой рукой, он начал собирать острые куски и складывать их на стол. Фэй вяло уткнулась головой в бок мужа.
Ее глаза открылись, губы безвольно раздвинулись. Она тупо смотрела в пол и морщила лоб, словно осмысливала происходящее. Затем Фэй расстегнула две пуговицы на рубашке, просунула ладонь внутрь и ощупала грудь. Она была слишком ошеломлена, чтобы говорить.
Чарли попытался объяснить ей свой поступок.
– Ты знаешь, что я чувствовал, когда покупал эту чертову дрянь? Почему ты сама не можешь позаботиться о себе? Почему я должен привозить тебе все эти бабские тампоны?
Она медленно приподняла голову и посмотрела на него. В ее глазах клубилась та же непонятная тьма, что и в глазах девочек. Все они отвечали ему отчуждением, этим непрерывным бегством за грань, которую он не мог ни понять, ни проследить. Они трое вместе… а он отдельно от них, способный лишь смотреть и оценивать внешние проявления. Куда они уходили? Он не понимал. Куда-то от общей семьи и дружеских советов. Их глаза сияли безмолвным обвинением; они ничего не говорили, но он видел этот блеск. Даже стены дома излучали неприязнь к нему.
Фэй поднялась на ноги и с трудом прошла мимо него. Ей пришлось опереться на Чарли, и ее пальцы в толчке опрокинули его на спину. В любом движении она превосходила его. Фэй сбила его с ног. Отпихнула в сторону, чтобы встать и уйти. Мелькнули руки, каблуки… Она переступила через него и направилась к выходу, цокая подковками по плитам пола. Каждое прикосновение давало ей твердую опору. Такие, как Фэй, не падали никогда. Однако в дверях ей стало дурно. Она пошатнулась, ухватилась за ручку и какое-то время не могла идти дальше.
Он вскочил и побежал за ней.
– Куда ты уходишь?
Ответа не предполагалось. Он и не ждал его.
– Признайся, ты же знала, насколько я буду смущен. Могу поспорить, что ты заранее вычислила мои действия… Что я зайду в «Западный бар» и выпью пару стаканов. Но мне удалось удивить тебя, верно?
Она открыла дверь и пошла по аллее, покрытой кипарисовой хвоей. Он видел только ее спину и волосы, плечи, ноги и каблуки. «Демонстрирует мне свое презрение», – со злостью подумал Чарли. Она шла к машине, к ее «Бьюику», припаркованному в гараже. Чарли остановился в дверном проеме, наблюдая за ее удалявшейся фигурой. Боже, как быстро она двигалась… Чуть позже длинный серый «Бьюик» выкатился на дорожку. Слепящий свет фар. Через открытые ворота и дальше к трассе. Куда? В дом шерифа? «Она сама довела меня до этого, – подумал он. – И я поддался. Избиение жены…»
«Бьюик» исчез из виду, оставив облачко дыма. Он все еще слышал шум мотора и представлял себе, как машина едет по узкой дороге, поворачивая то налево, то направо. Никаких ошибок. Фэй прекрасно знала дорогу и не съехала бы с нее даже в сильный туман. «Она здорово водит машину, – подумал Чарли. – Я снимаю шляпу перед ней. Она либо вернется с шерифом Чисхолмом, либо уедет навсегда». Внезапно он вздрогнул от неожиданности. «Бьюик» снова появился в поле зрения, свернул на дорожку и промчался мимо створа ворот. О господи! Машина развернулась и остановилась в метре от него. Хлопнув дверью, Фэй направилась к нему.
– Ты вернулась? – с фальшивой бесстрастностью спросил он.
– Я не хочу оставлять детей наедине с тобой, – ответила она.
– Черт! – проворчал ошеломленный Чарли.
– Похоже, мне придется забрать их с собой. Ты не против?
Ее слова сыпались как горох.
– Решай сама, – с трудом ответил он. – Ты надолго уедешь? Когда? Сейчас?
– Не знаю.
– Может быть, обсудим это дело? Сядем и подумаем? Заходи, не бойся.
Фэй прошла мимо него и, не оборачиваясь, сказала:
– Ты не возражаешь, если я успокою детей?
Ее фигура исчезла за кухонным шкафом. Чарли услышал, как жена звала девочек, которые прятались где-то в задней части дома. Он пошел за ней следом.
– Ты можешь больше не бояться. Я тебя не трону.
– Что? – спросила она, выглянув из ванной комнаты, которая предназначалась для девочек.
– Просто я вышел из себя, – преградив ей проход, признался Чарли.
– Ты не видел их? – спросила Фэй. – Они не выходили во двор?
– Я не знаю. Но если даже и вышли…
– Может, дашь мне пройти?
Ее голос дрожал от напряжения. Она по-прежнему держала ладонь под рубашкой и прижимала ее к груди.
– Кажется, ты сломал мне ребро, – со стоном сказала Фэй. – Я едва могу дышать.
Тем не менее она держалась уверенно и спокойно.
Полный контроль над собой. Чарли видел, что она не боялась его, хотя и была настороже. Абсолютная бдительность и быстрота реакции. Но десять минут назад она не смогла увернуться от его ударов. Он отправил ее в полет, и никакая бдительность не помогла. «Нет, – подумал он, – Фэй не такая уж крутая. Будь она действительно в прекрасной форме, и если бы от ее утренних упражнений была реальная польза, ей бы удалось блокировать удары. Да, она неплохо играет в теннис, гольф и пинг-понг. Тут Фэй вне конкуренции. И фигура у нее лучше, чем у любой другой женщины в округе… Могу поспорить, что у нее самое красивое телосложение во всем Марин-Каунти».

Пока Фэй искала и успокаивала детей, он бродил по дому в поисках какой-нибудь работы. Чарли вынес из кухни картонный ящик с отходами и отправил его в мусоросжигательную печь. Затем он пошел в мастерскую и завинтил все медные шурупы на ремешке ее кожаной сумочки. Они время от времени раскручивались, и Фэй складывала их в маленький кармашек. «Что бы еще сделать», – с тоской подумал он. Радио в гостиной перестало транслировать классическую музыку и перешло на легкий джаз. Чарли решил найти другую станцию. Настраивая приемник, он вдруг вспомнил об ужине и отправился на кухню посмотреть, что там имеется. Судя по всему, он отвлек Фэй от приготовления салата. На боковом столике стояла полуоткрытая банка с анчоусами. Рядом лежали латук, помидоры и зеленый перец. На электрической плите, встроенной в стенку по личному заказу Фэй, в кастрюле кипела вода. Он перевел рукоятку с «высокого» накала на «низкий», затем взял нож и начал счищать кожуру с авокадо… Фэй плохо удавалась такая работа. Она была слишком нетерпеливой. Обычно Чарли брал очистку кожуры на себя.

(четыре)

Весной 1958 года мой старший брат Джек, живший в калифорнийской Севилье, украл из супермаркета банку с «муравьями в шоколаде». Он был пойман бдительным управляющим и передан в руки полиции. В ту пору ему исполнилось тридцать три года. Мы с мужем хотели убедиться, что с ним обойдутся по-хорошему, и поэтому помчались к нему из Марин-Каунти.
В конце концов полиция отпустила его. Владелец магазина не пожелал выдвигать обвинений, однако Джека заставили подписать признание о краже. Им просто нужно было отучить его от мелкого воровства, и если бы брата повторно поймали на хищении сладостей, то из-за этого признания он тут же угодил бы в тюрьму. Хитрость торгашей. Слабоумному парню намекнули на свободу, и он все подписал. Его отпустили. А он своими куриными мозгами только о том и мечтал. Расчет барыг оказался верным: Джек не смел и смотреть на этот магазин. Его так напугали, что он даже перестал ломать пустые ящики на свалке грузового дока.
К тому времени мой брат уже несколько месяцев снимал комнату на Ойл-стрит около Тайлера, в цветном районе Севильи, хотя следует признать, что эта часть города была одной из самых интересных. Там располагались маленькие магазинчики по двадцать штук на квартал, с лотками, занимавшими полтротуара. В них продавали пружины для матрацев, железные трубы с гальваническим покрытием и охотничьи ножи. В юности мы воображали, что каждый магазин был фасадом какого-то храма или тайного сообщества. Несмотря на щадящую плату за аренду комнаты и вполне приличный заработок в его отвратительной бандитской мастерской, Джек тратил кучу денег на одежду и поездки с друзьями, поэтому ему постоянно приходилось жить в подобных местах.
Мы припарковались на стоянке, где брали по двадцать пять центов за час, и, петляя среди желтых автобусов, пошли пешком к многоэтажному дому с меблированными комнатами. Попав в этот район, Чарли начал заметно нервничать. Он все время смотрел под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь гадость. Явный психоз, поскольку на работе он то и дело подставлял свой зад под огонь сварочных аппаратов, под грязь, солидол и металлические стружки. Тротуар был покрыт плевками, обертками от жвачек, использованными презервативами и лужицами собачей мочи, поэтому с лица Чарли не сходила гримаса мрачного протестантского осуждения.
– Не забудь помыть руки после того, как мы выберемся отсюда, – пошутила я.
– А я не подхвачу сифилис, если случайно прикоснусь к фонарному столбу или почтовому ящику? – спросил меня Чарли.
– Ты можешь, судя по количеству извилин твоего мозга.
Поднявшись наверх и пройдя по темному сырому коридору, мы постучали в дверь Джека. Я была здесь второй раз, но без труда сориентировалась по огромному пятну на потолке, возникшему, скорее всего, из-за вечно протекавшего туалета.
– Неужели он так любит сладости? – спросил меня Чарли. – Или парень выразил протест по поводу продажи муравьев в супермаркетах?
– Ты же знаешь, он всегда любил животных, – ответила я.
Из-за двери послышалось поскрипывание. Похоже, Джек валялся в постели. И это в час тридцать дня! В комнате снова воцарилась тишина. Он явно не собирался открывать нам дверь.
Пригнувшись к скважине, я сказала:
– Это Фэй.
Через полминуты раздался щелчок замка. Мы вошли в его комнату.
Здесь был идеальный порядок, как, впрочем, и должно было быть там, где жил Джек. Все блистало чистотой.
Каждый предмет находился там, где ему, по мнению брата, следует быть. Ряды косметических и парфюмерных пробников на столе; на окне уже открытые и выдохшиеся флаконы. Он собирал любые мелочи. Особенно фольгу и бечевки. Матрац был перевернут для проветривания. Сев на скомканное одеяло и простыни, Джек сложил руки на коленях и выжидающе посмотрел на нас.
Из-за нехватки денег он снова носил одежду, в которой ходил еще в юности. Эти коричневые вельветовые брюки мать купила ему в начале сороковых. Голубая хлопчатобумажная рубашка казалась почти белой от многочисленных стирок. Воротник протерся до ниток; пуговицы растерялись, и он заменил их скрепками.
– Ах ты, бедный дурачок, – сказала я.
Пройдя по комнате, Чарли спросил:
– Зачем ты собираешь этот хлам?
Он указал на груду маленьких обточенных водой камней, разложенных на туалетном столике.
– Это образцы породы, – ответил Джек. – В них может содержаться радиоактивная руда.
Его слова означали, что после работы он по-прежнему совершал дальние прогулки за город. Я знала, что в его шкафу под кучей свитеров, упавших с вешалок, лежала картонная коробка, аккуратно перевязанная шнуром и подписанная корявыми инициалами Джека. В ней хранились изношенные армейские ботинки. Примерно каждый месяц мой брат, как какой-то бойскаут, надевал эти старомодные ботинки с высоким верхом и крючками на кантах, надевал и уходил куда-то за город.
Для меня это было серьезнее, чем кража. Я убрала стопку журналов с кресла и присела, решив поговорить с ним начистоту. Чарли, естественно, остался стоять, всем видом демонстрируя, что он хочет уйти. Он нервничал в присутствии Джека. Они почти не знали друг друга, и поскольку мой брат не обращал на него внимания, Чарли казалось, что Джек в любую минуту может учинить какую-нибудь пакость. После первой встречи с ним мой муж беспардонно заявил (ведь Чарли никогда не промолчит), что Джек самый чокнутый парень из всех шизанутых людей, которых он видел в своей жизни. Когда я спросила его, почему он так думает, Чарли ответил, что мой брат не должен так  поступать. А раз он так поступает, то, значит, ему нравится выглядеть придурком. Это суждение показалось мне абсолютно бессмысленным, но у Чарли всегда свое мнение.
Длительные прогулки Джека за город начались еще в школе в тридцатые годы перед Второй мировой войной. Мы жили на улице Гарибальди. Во время гражданской войны в Испании люди стали испытывать неприязнь к итальянцам, и название нашей улицы изменили. Она превратилась в Сервантес-авеню. Джек решил, что все улицы будут переименовываться, и около месяца буквально бредил, подбирая новые названия, естественно, в честь древних писателей и поэтов. Когда до него дошло, что никаких изменений не будет, он ужасно расстроился. Это каким-то образом окунуло его в реальный мир, и мы даже начали надеяться на улучшение. Но он не воспринимал войну как реальное событие и не представлял себе жизнь, в которой существовали бомбежки и расстрелы. Он никогда не отличал прочитанное в книгах от фактических переживаний. Его критерием оценки была яркость впечатлений. И поэтому омерзительные истории в воскресных приложениях о затерянных континентах и богинях джунглей казались ему более правдивыми, чем хроника повседневных газет.
– Ты все еще работаешь? – спросил Чарли.
– Конечно, он работает, – ответила я.
– Нет, – вдруг сказал мой брат. – Мне пришлось на время отказаться от моих обязанностей в мастерской.
– Почему?
– Я занят, – ответил Джек.
– Чем?
Он указал на кучу раскрытых блокнотов с исписанными страницами. Одно время Джек проводил все выходные дни, строча письма в различные газеты. Он писал их сотнями. Похоже, брат снова увлекся очередным причудливым проектом и решил ознакомить редакции с плодами своих размышлений – с какой-нибудь схемой по орошению пустыни Сахары.
Взяв наугад один из блокнотов, Чарли небрежно пролистал его, бросил на стол и с усмешкой сказал:
– Это дневник.
– Нет, – поднимаясь с кровати, ответил Джек. На его скуластом лице появилось надменное выражение – нелепая пародия на высокомерие профессионала, который с презрением смотрит на двух дилетантов.
– Это научный отчет о проверенных фактах, – холодным тоном констатировал он.
– На что ты живешь? – спросила я.
На самом деле мне не нужно было объяснять, на что он жил. Джек снова зависел от денежных переводов из дома от наших родителей, которые на закате жизни с трудом поддерживали свое существование и едва сводили концы с концами.
– Ты зря волнуешься, – ответил Джек. – Я ни в чем не нуждаюсь.
Он только так говорил. На самом деле, получив перевод от родителей, брат тратил деньги на броскую одежду, терял банкноты, отдавал их взаймы или инвестировал в какие-то безумные проекты, описанные в дешевых журналах: в выращивание гигантских мухоморов или создание бесплатной мази от кожных болезней. По крайней мере, его работа в полубандитской мастерской позволяла ему содержать себя и оплачивать аренду комнаты.
– Сколько у тебя осталось денег? – требовательно спросила я.
– Сейчас посмотрю.
Джек выдвинул ящик стола и достал коробку из-под сигар. Он снова сел на смятые простыни, положил коробку на колено и осторожно открыл ее. Его «копилка» оказалось почти пустой. В ней лежали только несколько пенни и три никелевые монеты.
– Может, тебе стоит подыскать другую работу? – спросила я.
– Наверное, да, – ответил он.
В прошлом Джек не раз устраивался чернорабочим в магазине бытовой техники – он помогал доставлять посудомоечные машины; в гастрономе трудился на разгрузке и фасовке овощей; в аптеке мыл полы и туалет; а однажды был даже каптером на военно-воздушной базе в Аламеде и выдавал механикам ветошь. Летом он время от времени нанимался на уборку фруктов и вместе с другими сборщиками колесил по стране на открытом грузовике. Это была его любимая работа, потому что он мог объедаться фруктами до хронической диареи. Осенью Джек неизменно нанимался на консервный завод Хайнца близ Сан-Хосе. Там он заполнял жестянки маринованными грушами.
– Знаешь, кто ты? – спросила я. – Ты самый чокнутый придурок на всем земном шаре. Я ни разу в жизни не встречала человека с такой кучей дерьма в голове. Как ты вообще жив до сих пор? И какого черта ты родился в моей семье? Ты всегда был чужим для нас! Всегда!
– Полегче, Фэй, – сказал Чарли.
– Это правда, – возразила я. – Бог мой! Наверное, он думает, что мы живем на дне океана и сейчас находимся во дворце древних атлантов.
Я повернулась к Джеку и спросила:
– Какой сейчас год? Зачем ты украл этих «муравьев в шоколаде»? Скажи мне, зачем?
Схватив брата за плечи, я начала трясти его, как делала в юности, точнее, в детстве, когда впервые услышала болтовню о той чепухе, которой забита голова Джека. В тот миг, в приступе гнева и страха, я поняла, что извилины его мозга искривлены в другую сторону: при столкновении фактов и вымысла он всегда выбирает второе, а разуму предпочитает глупость. Джек видел разницу между ними, но верил только в чушь. Он заглатывал ее и подвергал систематизации, подобно какому-то книжному червю, который в Средние века заучивал абсурдное строение Вселенной от святого Томаса Аквинского. Естественно, эта хлипкая и ложная система в конце концов разрушалась, но ее малая часть сохранилась в похожем на топь интеллекте в мозгу моего брата.
– Мне хотелось провести эксперимент, – ответил Джек.
– Какой эксперимент? – спросила я.
– Науке известны случаи, когда жабы, пролежавшие в иле веками, выходили из спячки живыми…
Я мгновенно поняла, как его ум воспринял этот факт – что «муравьи в шоколаде» являются забальзамированными насекомыми и что их можно вернуть обратно к жизни.
Повернувшись к Чарли, я тихо сказала:
– Пошли отсюда.
Когда мы вышли из комнаты в коридор, меня буквально трясло. Я больше не могла общаться с братом. Чарли тяжело вздохнул и мрачно произнес:
– Он не в силах заботиться о себе.
– Да уж конечно!
Мне отчаянно хотелось найти место, где я могла бы выпить. Казалось, еще немного, и я сойду с ума. Какого черта мы уехали из Марин-Каунти? Я месяцами не видела Джека и с радостью не встречалась бы с ним еще много лет.
– Послушай, Фэй, – сказал Чарли. – Он твой брат. Твоя плоть и кровь. Ты не должна бросать его.
– У меня нет перед ним никаких обязательств!
– Его нужно увезти в сельскую местность. На свежий воздух. Туда, где он мог бы находиться рядом с животными.
Чарли уже несколько раз заводил разговор на эту тему. Он хотел забрать моего брата в Петалуму и пристроить его дояром на одну из больших молочных ферм. Джеку пришлось бы открывать деревянную дверь, подходить к корове, прижимать присоски к соскам, включать насос, выключать его через некоторое время, освобождать животное от присосок и переходить к следующему стойлу. Снова и снова. Ни о какой творческой работе речи не было. Но брат бы справился. Ему платили бы полтора доллара за час. Кроме того, рабочих на ферме обеспечивали едой и спальным местом. А почему бы и нет? Он был бы рядом с животными, большими грязными коровами, гадящими, мычащими и жующими.
– Увози. Я не против.
Мы знали нескольких фермеров и без труда могли бы пристроить брата в качестве дояра.
– Пусть он едет вместе с нами, – сказал Чарли.

Перед тем как увезти Джека в Марин-Каунти, нам пришлось собрать все его барахло: коллекции «фактов», камней и вырезок из журналов; шутовскую одежду, свитера и брюки с блестками, которые он надевал по выходным дням, чтобы произвести впечатление на панков в Рено… Мы сложили эти «ценности» в картонные коробки и загрузили их в багажник «Бьюика». После того как Чарли справился с этой работой, я сидела в машине и читала, а Джек ушел на час, чтобы попрощаться со своими друзьями, в комнате остались только рекламные образцы парфюмерных и косметических товаров, которые мы наотрез отказались брать с собой.
«Как все это похоже на его комнату в дни юности», – подумала я. Во время войны, когда Джека призвали на службу, мы вошли в его берлогу и уничтожили собранный хлам. Естественно, когда через несколько месяцев брат вернулся домой (ему дали медицинское освобождение из-за аллергии и приступов астмы), он ужасно расстроился и после нескольких припадков впал в долгую депрессию. Он был привязан к тем вещам. Чуть позже, едва поправив здоровье, Джек уехал в другой город, снял комнату и вместо каких-то разумных увлечений начал все заново.
Мы усадили Джека на заднее сиденье среди его коробок. Когда Чарли выехал на трассу, ведущую на север, я стала гадать, во что превратится наш дом после того, как в нем поселится (пусть даже на несколько дней) мой чокнутый брат. В конце концов мы выделили ему кладовку. Дети давно уже превратили ее в кладбище для сломанных игрушек. Он просто не мог испортить там что-то. И действительно, ущерб оказался небольшим! Джек разрисовал все стены цветными мелками, измазал глиной занавески и диванные подушки, разлил краску на бетонном полу патио, спрятал в шейкере носки и забыл о них на месяц, дважды высморкался в суп, упал, когда нес в гараж большую вазу, и, открывая банку с сардинами, едва не выковырял себе полглаза. Он напоминал мне детеныша какого-то грязного животного, лишенного инстинктов и разума, небольшую зверушку, которая гадила под себя при первой же возможности. Я не прощала этого даже детям, хотя понимала, что в юном возрасте они все поступают подобным образом.
Мы с Чарли занимали переднюю часть дома, а дети заднюю. Дюйм за дюймом они превращали свою половину в подобие свалки. Время от времени мы с миссис Мендини врывались туда, наводили тотальный порядок, сжигали все лишнее в печи для мусора, и процесс захламления начинался заново. Появление Джека ничего не изменило. Он просто увеличил степень хаоса, добавив свое дерьмо к тому, что уже существовало.
Конечно, мой брат физически был взрослым мужчиной, и меня беспокоило, как он будет вести себя с девочками. Сама я годами боялась его и никогда не знала, что он скажет или сделает через минуту. Его безумные идеи могли вылиться во что угодно. Возможно, он воспринимал фонарные столбы как представителей законной власти, а полицейских как емкости для виски и вина. В детстве он верил, что головы людей могли отваливаться от тел. Джек сам рассказывал нам об этом. И я знала, что он считал своего учителя геометрии большим петухом, одетым в костюм. Эту идею он подцепил, посмотрев старый фильм с Чарли Чаплином. Конечно, тот учитель действительно напоминал петуха, особенно когда он прохаживался перед доской на уроках.
Но, допустим, Джек поддался бы безумию и съел соседскую овцу. В сельской местности убийство чужих животных считалось серьезным преступлением. Во всяком случае, хищников или собак, нападавших на овец, всегда расстреливали без промедления. И даже если ломать шеи соседским ягнятам начинал фермерский парень, его убивали… Хотя никто не мог понять, почему это случалось так часто – наверное, какой-то сельский аналог случаев, когда городской подросток бьет витрины или прокалывает шины ножом. Вандализм в наших краях, как правило, карался смертью, потому что фермеры измеряли свою собственность не деньгами, а выводком гусей и кур, стадами коз, коров и овец. Справа от нас жили Ленднерсы, старая пара, разводившая коз. Они часто резали своих животных и питались их мясом, готовя то козье жаркое, то суп. Однако другие фермеры заботились о породистых овцах и коровах лучше, чем о собственных жизнях. Они травили крыс, стреляли лис, енотов и чужих собак, посягавших на их территорию. Я даже видела во сне кошмар, в котором Джека пристрелили темной ночью, когда он проползал под колючей проволочной изгородью, сжимая в зубах баранью ляжку.
Одним словом, вернувшись в Дрейкз-Лендинг, я мучилась тревожными фантазиями по поводу Джека, хотя следует признать, что мой брат вел себя вполне уравновешенно. В любом случае убийства животных были обычным аспектом сельской жизни. Мне не раз доводилось сидеть в гостиной, слушать пластинки с музыкой Баха и наблюдать через стеклянную стену, как на ранчо с другой стороны поля старый фермер, в ботинках, шляпе и в испачканных навозом джинсах, убивал топором бродячую собаку, которая нюхала угол его курятника. В такой ситуации вам остается лишь слушать Баха и пытаться читать «Одержимых любовью». Да мы и сами резали гусей, когда наступало время пускать их на мясо, а наша колли ежедневно убивала сусликов и белок. По крайней мере раз в неделю мы находили у передней двери обглоданную голову оленя, принесенную собакой из мусорной кучи какого-то соседа.
Конечно, не просто было терпеть такую ослиную задницу, как Джек. Он постоянно крутился под ногами. Чарли почти не замечал его: мой муж проводил все дни на заводе, по вечерам работал в студии над чертежами, а по выходным трудился во дворе, возясь с бензопилой или мини-трактором. Наблюдая за братом, слонявшимся вокруг дома, я начала осознавать, насколько мы, сельские жители, замкнуты в тесном пространстве. Вам некуда уехать и некого навестить: вы просто весь день сидите дома, читаете, суетитесь по хозяйству или заботитесь о детях. Когда и куда я выезжала из дома? По вторникам и четвергам у меня курсы по лепке в Сан-Рафаэле. Вечерами по средам я веду в «Синичке» занятия, где учу старшеклассниц печь хлеб и вязать плетеные циновки. Каждый понедельник утром езжу в Сан-Франциско к доктору Эндрюсу, моему психоаналитику. По пятницам у меня запланированы поездки в Петалуму – там в «Пьюрити-маркет» я покупаю продукты.
Каждый вторник по вечерам курсы современных танцев. Вот и все, если не считать поездок на пляж по выходным дням и редких ужинов с Файнбергами и другими соседями. Самым захватывающим событием за все эти годы был случай, когда на дороге в Петалуму автомобиль Элис Хатфилд врезался в тюк сена, упавший с грузовика. В аварии пострадали трое ее детей. И еще где-то через пару лет лесорубы в Олеме избили четверых подростков. Вот, пожалуй, и все. Это вам не город, а провинциальная глушь. Там, где мы жили, людям жутко везло, если им удавалось купить ежедневные «Новости Сан-Франциско». Здесь газеты не доставляются на дом. Вам нужно ехать в «Мэйфер-маркет» и покупать их с прилавка.
Но я лучше вернусь к рассказу о Джеке. Когда мы проезжали через Сан-Франциско, он оживился и начал высказываться о зданиях и транспорте. Большой город оказал на него нездоровое воздействие. Заметив ряд крохотных магазинов вдоль Мишен, он попросил остановиться, но Чарли сделал вид, что не расслышал, и мы выехали из района Южного рынка в кварталы Ван-Несс. Мой муж глазел на витрины автосалонов с выставленными импортными жестянками. Джек скучал и ковырял в носу. Когда мы выбрались на мост «Золотые Ворота», никто из них даже слова не сказал о прекрасном виде на город, залив и Марин Хиллс. Эти парни не понимали эстетики. Чарли оценивал все с финансовой точки зрения, а Джек… Бог его знает, с какой… Он признавал лишь что-то необычное, как дождь из лягушек и тому подобные чудеса. А этот потрясающий вид был для них пустой тратой времени. Но я любовалась им до самого конца, пока мы не выехали за холмы и не помчались мимо унылых поселков; Мил-Вэли и Сан-Рафаэль, на мой взгляд, ужасные места, дыра дырой, с грязью и смогом, где трактора и бульдозеры постоянно ровняют дороги для новых автострад.
Плотный транспортный поток заставил нас притормозить. На черепашьей скорости мы протащились через Росс и Сан-Ансельмо. Замелькали дома и магазины Фэрфакса, затем потянулись первые пастбища и каньоны. Вместо заправочных станций на обочинах появились коровы.
– Как тебе сельская местность? – спросил Чарли у Джека.
– Пустынно, – ответил мой брат.
– Это рай для тех, кому нравится жить в навозе с коровами, – с внезапной злостью проворчала я.
– У коров четыре желудка, – отозвался Джек.
Уайтс-Хилл впечатлил его своими крутыми и извилистыми подъемами, а затем на другой стороне, прямо под нами, раскинулась долина Сан-Джеронимо, и, наверное, каждый из нас почувствовал восторг от этой красоты. Трасса была прямой как стрела; Чарли гнал «Бьюик» под восемьдесят пять, и теплый полуденный ветер освежал наши лица и выдувал из машины городской запах заплесневевшей бумаги и старого белья. Поля вдоль дороги стали рыжевато-коричневыми от засухи, но в дубовых рощах между гранитными валунами видны были полевые цветы и зеленая трава.
Мне хотелось бы жить здесь, но земля вблизи от Сан-Франциско стоила огромных денег, а в летнее время рев машин становился просто невыносимым: дачники направлялись в Лагунитас, в коттеджи и пансионы; дома на колесах тянулись вереницей на всем пути до Тейпор-парка. Мы тоже проехали через Лагунитас мимо знаменитого большого универсама. Затем дорога резко свернула, Чарли, как всегда, зазевался, и ему пришлось давить на тормоза. Нос «Бьюика» едва не пропахал бетон. Чуть позже мы въехали в рощу мамонтовых деревьев, где теплый солнечный воздух сменила влажная мгла. Пахло хвоей и папоротником, который рос здесь в темных местах.
Когда мы проезжали мимо большой поляны, Джек привстал, и выгнув шею, указал мне на несколько столов, расставленных вокруг жаровен для барбекю.
– Эй! – крикнул он. – А это не здесь мы однажды устраивали пикник?
– Нет, – ответила я. – То было в Мьюр-Вудс, когда тебе исполнилось девять лет.
Через полчаса мы достигли холмов, возвышавшихся над Олемой и Томалес-Бей. Похоже, Джек начал понимать, что мы перевезли его из города в сельскую местность. Он с удивлением смотрел на покосившиеся ветряные мельницы и покинутые особняки с заколоченными окнами, на кур в пыли у дороги перед деревянными домами и на такие неотъемлемые признаки современных ферм, как бутановые цистерны, стоявшие на задних дворах. Перед Инвернес-Вай справа от дороги был вкопан столб с предложением услуг фирмы, занимающейся бурением артезианских колодцев.
Когда мы пересекали Пэйпер-Милл-Крик, где под мостом сидели рыбаки на лодках, Джек заметил белую цаплю, стоявшую на болотистом берегу. Он заявил, что впервые видит такую крупную птицу.
– Ну что ты врешь, – сказала я. – Ты сам показывал мне голубую цаплю. А однажды в заливе около Эстеро мы с тобой насчитали восемнадцать диких лебедей.
Проехав Дрейкз-Лендинг, Чарли свернул на узкую Со-Милл-Роуд и направился к нашему дому.
– Как тут тихо! – сказал Джек.
– Да, – согласился мой муж. – По вечерам ты будешь слышать только грустное мычание коров.
– Оно похоже на плач динозавров, застрявших в болоте, – добавила я.
У последнего поворота дороги я показала Джеку сокола, который сидел на телефонных проводах. Эта птица годами торчала на одном и том же месте, изредка взлетая и охотясь на лягушек и кузнечиков. Иногда она выглядела гладкой и лоснящейся, иногда линялой и потрепанной. А у наших соседей Холлинанов зимородок, живший в кипарисовой роще, переловил в пруду всех золотых рыбок. И еще совсем недавно на холмах Томалес-Бей встречали лосей и медведей. Прошлой зимой Чарли увидел в свете фар огромную черную ногу на краю дороги. Какой-то крупный зверь удрал в подлесок, и это явно был медведь или, возможно, человек, надевший ради шутки медвежью шкуру.
Я не стала пересказывать Джеку историю с черной ногой. Зачем снабжать его местными мифами, если он тут же переделает их в свои «научные факты»? И тогда вместо медведя или лося, забравшегося ночью в огород, чтобы полакомиться ревенем, появятся марсиане, чьи летающие тарелки приземлились в Инвернес-парке. Кстати, там уже существовала группа уфологов. Если они узнают о Джеке, то быстро втянут его в свою компанию, заставят дважды в неделю посещать их собрания и вовлекут в исследования гипноза, реинкарнации, дзен-буддизма, экстрасенсорного восприятия и, конечно же, НЛО.

(пять)

Парень и девушка (оба в джинсах и оранжевых свитерах с высоким воротом) прислонили велосипеды к стене аптеки и сблизили головы. Девушка поплевала на палец и вытащила соринку из глаза юноши. Они о чем-то заговорили. Ее лицо, обращенное в профиль, с высоким лбом и локонами каштановых волос, походило на чеканку со старых монет, кажется, двадцатых годов или даже прошлого века. Архаический контур, аллегорический облик: мягкий, созерцательный и нежный. Волосы мужчины были коротко подстрижены. Черная шапочка. Такое же стройное тело, как и у девушки. Хотя он выглядел немного выше.
Фэй сидела рядом с Чарли на переднем сиденье «Бьюика» и смотрела через ветровое стекло на влюбленных велосипедистов.
– Я должна познакомиться с ними, – сказала она. – Сейчас я выйду и приглашу их к нам в гости на бокал мартини.
Она стала открывать дверь машины.
– Как они красивы, правда? Словно герои Ницше.
На ее лице появился охотничий азарт. Она не могла позволить им уйти. Чарли видел, как она смотрела на эту пару. Словно хищная птица, Фэй следила за каждым их движением. Она ни на секунду не теряла их из виду.
– Останься здесь, – сказала она, выходя из машины.
Когда Фэй закрывала дверь, ее сумочка на длинном кожаном ремне качнулась, ударилась о стекло, и на гравий стоянки из нее выпали солнечные очки, приобретенные за большие деньги по особому рецепту. Она торопливо подняла их, нисколько не интересуясь, остались ли они целы. Ей так не терпелось познакомиться с парнем и девушкой, что она побежала к ним, как дворовая шавка. При ее стройных ногах это выглядело вполне грациозно. Фэй бежала с чувством собственного достоинства, учитывая то впечатление, которое она могла произвести на возможных свидетелей ее импульсивного поступка.
Чарли высунулся из окна машины и крикнул:
– Подожди.
Она остановилась и повернулась к нему.
– Вернись, – сказал он напряженным, но спокойным тоном, как будто Фэй шла в магазин и ему хотелось напомнить ей о каких-то продуктах.
Она покачала головой.
– Иди сюда, – рявкнул Чарли, выходя из машины.
Фэй не сдвинулась с места. Скривив губы в злой усмешке, она ждала, когда муж подойдет к ней поближе.
– Черт бы тебя побрал, тупой придурок, – сказала она. – Они сейчас сядут на велосипеды и уедут.
– Пусть уезжают, – ответил Чарли. – Это незнакомые люди.
Ее внезапный интерес к ним и странная одержимость пробудили в нем смутные подозрения.
– Какое тебе до них дело? Они еще дети. От силы восемнадцать-двадцать лет. Наверное, решили искупаться в бухте.
– Мне кажется, брат и сестра, – сказала Фэй. – А если это семейная пара, то они, наверное, проводят медовый месяц. Я не видела их раньше. Скорее всего, гостят у кого-то из местных. Интересно, у кого? Ты не видел, откуда они приехали? С какого конца города?
Она с тоской смотрела на парня и девушку, которые, сев на велосипеды, направлялись к трассе номер один.
– Возможно, они совершают велотурне по всем Соединенным Штатам, – продолжала она, прикрыв глаза ладонью, чтобы солнце не мешало видеть.
Когда молодая пара исчезла за поворотом дороги, Фэй вернулась вместе с ним к машине. По пути домой она только о них и говорила.
– Я могу зайти на почту и спросить у Пита. Он знает всех в нашей округе. И еще нужно позвонить Флоренс Родес.
– Черт бы тебя побрал, – огрызнулся Чарли. – Зачем ты хочешь с ними встретиться? Пофлиртовать? С кем именно? С обоими?
– Они такие милые, – не унималась Фэй. – Похожи на ангелов, упавших с небес. Если я не познакомлюсь с ними, то умру.
Она говорила спокойно и серьезно, без всякой сентиментальности.
– При следующей встрече я подойду к ним и скажу начистоту, что не смогла удержаться от знакомства с такими красивыми и очаровательными людьми. А затем я расспрошу их как следует, кто они такие и зачем, черт возьми, приехали сюда.
Чарли погрузился в мрачную меланхолию.
– Ты просто спятила от одиночества. Живешь в глуши, где не с кем завести знакомство.
– Вот поэтому я и хочу подружиться с ними, – ответила Фэй. – Разве ты на моем месте поступил бы иначе? Ты же знаешь, как мне нравится принимать гостей. Без них любой ужин превращается в обычную кормежку детей, мытье посуды, выколачивание ковриков и вынос мусора.
– Короче, ты жаждешь общения.
Его слова вызвали у жены саркастический смех.
– Мне безумно хочется общаться. Я схожу с ума от серых будней. Думаешь, почему я провожу все дни на огороде? Почему хожу по дому в синих джинсах?
– Ох, уж мне эти матроны Марин-Каунти, – полушутя, полусердито ответил Чарли. – Маются от безделья, а когда соберутся вместе, то под кофе перемывают косточки друг другу.
– Неужели ты действительно считаешь меня такой провинциалкой?
– Нет-нет, – ответил он. – Ты была королевой колледжа. Ты руководила университетским женским клубом, затем вышла замуж за состоятельного бизнесмена, переехала в Марин-Каунти и записалась на курсы современного танца.
Кивнув, Чарли указал на белое трехэтажное здание, в котором проводились занятия танцевальной группы.
– Культурные мероприятия для фермеров и молочниц, – добавил он.
– Чтоб ты сдох! – сказала Фэй.
Всю остальную часть поездки они молчали и смотрели на дорогу, принципиально игнорируя друг друга. Когда Чарли припарковал машину на подъездной аллее перед домом, Фэй вышла и раздраженно всплеснула руками.
– Кто-то из девочек опять не закрыл дверь!
Из открытого дверного проема торчал хвост колли. Фэй направилась в дом, оставив Чарли в одиночестве.
«Что так встревожило меня, – подумал он. – Ее реакция на молодую пару? Но почему? Я знаю, почему. Это явный признак, что ей чего-то не хватает. Она не получает того, что хочет. Все верно. Оба мы недовольны нынешней жизнью. Мы изнываем от тоски и жажды общения…»
Он первый заметил парня и девушку и указал на них жене. Мягкие пушистые свитера. Теплые цвета. Чистая кожа и свежесть лиц. О чем они беседовали? Девушка гладила парня по щеке, успокаивая его и стараясь развеселить… Стоя субботним днем у аптеки Томалес-Бэй, они пребывали в своем уединенном мире. И никто из них не потел под палящим солнцем… Вряд ли они заметили нас. Для них мы были мимолетными тенями, скользившими мимо и уплывавшими в никуда.

На следующий день, покупая марки на почте, он снова встретил ту молодую пару на велосипедах. На этот раз Чарли приехал в поселок один, оставив Фэй дома. Он увидел, как юноша и девушка появились на углу улицы и свернули на обочину, чтобы решить какой-то вопрос. Ему внезапно захотелось выбежать из здания и предложить им свою помощь. Он мог бы задать этой паре несколько вопросов: «Заблудились? Пытаетесь найти кого-то?» К сожалению, здесь нет номеров на домах. Что поделаешь! Слишком маленький поселок.
Однако он не поддался порыву и не вышел на улицу. Парень и девушка сели на велосипеды и скрылись из виду. Чарли вдруг почувствовал ужасную пустоту под сердцем. «Как плохо, – подумал он. – Я упустил еще одну возможность. Если бы Фэй была здесь, то она бы пробкой вылетела за дверь. Именно этим мы и отличаемся друг от друга. Я думаю, а она делает. Пока я пытаюсь найти решение проблемы, она уже действует. Без всяких размышлений и проволочек. Вот почему я восхищаюсь ею. Вот где она превосходит меня. И в тот момент, когда мы с ней встретились… Я просто стоял бы там и смотрел на нее, желая познакомиться. А она заговорила со мной и спросила что-то о машине. Без смущения и колебаний».
До него вдруг дошло, что, если бы в 1951 году Фэй не заговорила с ним в бакалейном магазине, они бы никогда не познакомились. И тогда не было бы свадьбы, не было бы Бонни и Элси, не было бы дома. Он не переехал бы в Марин-Каунти. Ну и дела! Это она устроила нашу жизнь, понял Чарли. Она контролирует мою судьбу, пока я зарабатываю деньги и позволяю ей помыкать собой. О господи! Она использует меня! Надела ошейник и ведет на коротком поводке. Сначала завладела мной, затем заставила построить дом! Все мои деньги ушли на поддержание этого чертова особняка со всеми его дурацкими наворотами. Он истощил мой капитал и мои физические силы! Он пожирает меня и плоды моих трудов. А кто получает выгоду? Кто угодно, но только не я. Взять, к примеру, тот случай, когда она избавилась от моего кота.
Как-то раз он нашел на заводском складе кота. Отнес его в офис и начал подкармливать остатками ланча и консервами, которые специально покупал в универсаме. Это был большой и пушистый серо-белый кот. Через год он так привязался к Чарли, что везде ходил за ним по пятам на потеху рабочих завода. Он ни к кому не ластился и признавал только своего хозяина. Однажды Фэй зашла в офис Чарли и увидела кота. Она заметила их дружбу и взаимную симпатию.
– Почему ты не привезешь его домой? – спросила она, внимательно разглядывая животное, которое вальяжно разлеглось на столе.
– Пусть остается здесь, – ответил Чарли. – За компанию. Чтобы мне не было скучно вести документацию по вечерам.
– А как его зовут?
Она попыталась погладить кота, но тот настороженно отпрыгнул от нее.
– Я назвал его Толстым.
– Почему?
– Потому что он жрет все, что ему дают.
Чарли вдруг почувствовал раздражение, словно его поймали за неприличным делом, недостойным взрослого мужчины.
– Девочки будут в восторге, – сказала Фэй. – Ты же знаешь, как они хотели кота. Бинг для них слишком большой, а та морская свинка, которую им подарили в музее, только и делает, что постоянно гадит и где-то прячется.
– Нет-нет. Он испугается собаки и убежит из дома.
– А я сказала, привези! – потребовала Фэй. – Мы какое-то время подержим его запертым внутри. Я буду давать ему вкусную еду. Он скоро привыкнет. Ты приходишь сюда вечерами раз в неделю. Сам подумай, как ему скучно. А там у него будет теплый дом, кошачьи деликатесы и объедки от мясных блюд…
Она снова вытянула руку и почти насильно погладила кота.
– Мне он тоже очень нравится.
В конце концов она уговорила его. Хотя уже тогда, наблюдая за тем, как Фэй гладила животное, он понимал, что на самом деле она не хотела держать кота в доме. Она просто ревновала, потому что у Чарли появилось любимое существо, обитавшее вдали от нее. Он держал кота на заводе отдельно от их совместной жизни, и для Фэй это было невыносимо. Она пыталась втянуть кота в свой мир. Она должна была сделать его своей «вещью», зависимой от нее и подвластной ей. Мысленно он увидел мимолетную картинку, в которой Фэй отнимала кота, забирала его себе, баловала и кормила, укладывала спать на колени. И не потому, что она любила его, нет! Для нее было важно считать это животное «своим», принадлежащим только ей.
Вечером он сунул кота в коробку и привез его домой. Девочки действительно обрадовались. Они поили Толстого молоком и кормили его норвежскими сардинами из банки. Кот проспал ночь на кушетке и явно остался доволен. Колли держали запертой в ванной комнате, чтобы животные не входили и не контактировали друг с другом. Все следующее утро Фэй заботилась о коте так, словно души в нем не чаяла. Но когда вечером Чарли вернулся с работы, он увидел открытую переднюю дверь, и мрачное предчувствие подсказало ему, что случилось. Он нашел жену на патио, где она сидела в кресле и что-то вязала.
Чарли спросил, почему дверь оставили открытой.
– Ты же знаешь, что кот живет у нас только два дня.
– Ему захотелось выйти, – ответила Фэй.
Ее взгляд терялся под большими солнечными очками.
– Он начал кричать, и девочки решили выпустить его. Да что ты волнуешься? Он просто гуляет где-то. Наверное, охотится за белками под кипарисами.
Чарли несколько часов бродил вокруг с фонариком и звал кота, надеясь увидеть его хотя бы издали. Но все было напрасно. Толстый ушел. Фэй вообще не тревожилась. Она спокойно подала ужин. Девочки, похоже, уже забыли о зверьке. Их головы были заняты другим: какой-то мальчик пригласил их в воскресенье на свой день рождения. Чарли сердито проглотил предложенную пищу и вновь собрался на поиски. Его душило отчаяние.
– Не суетись, – сказала Фэй, доедая десерт. – Он взрослый кот, и с ним ничего не случится. Вернется утром как миленький. Или убежит обратно на завод.
– До Петалумы двадцать пять миль! – в бешенстве крикнул Чарли. – Как он найдет туда дорогу?
– Для умных котов и тысяча миль не помеха.
Толстый не вернулся. Они больше не видели его. Чарли дал объявление в «Бейвуд-пресс», но никто не отозвался. Он целую неделю объезжал вечерами окрестности и звал кота. Естественно, безрезультатно. Все это время он интуитивно знал, что Фэй сделала это нарочно – забрала кота домой и заставила его уйти. Избавилась от него из-за ревности.
Однажды вечером он сказал ей:
– Ты не выглядишь особенно расстроенной.
– Чем? – взглянув на него поверх глины, спросила она.
Фэй сидела за большим обеденным столом и лепила садовую чашу. Она выглядела весьма соблазнительно в своем синем коротком халатике, шортах и сандалиях. На краю стола дымилась ее сигарета, постепенно превращавшаяся в пепел.
– Исчезновением кота, – ответил он.
– Девочки очень расстроились, но я сказала им, что коты приспособлены к дикой жизни больше, чем другие домашние животные, которые теряются или убегают от своих хозяев. Вокруг на полях много сусликов и кроликов…
Смахнув волосы с бровей, она беспечно добавила:
– Возможно, твоему коту понравилось странствовать и он сейчас резвится где-то в зарослях. Говорят, что многие из них находят какой-то запах и идут по следу, пока не заблудятся.
– Ты почему-то не упоминала об этом, когда просила привезти его сюда, – с упреком сказал Чарли.
Она даже не потрудилась ответить. Ее сильные красивые пальцы лепили глиняную вазу. Чарли смотрел на нее и удивлялся тому, сколько силы она вкладывала в лепку. Ее сухожилия натягивались и проступали под кожей. Мышцы рук напрягались и принимали рельефную форму.
– В любом случае ты был излишне привязан к нему, – взглянув на притихшего мужа, сказала она. – Такое эмоциональное отношение к животному свидетельствует об отклонениях психики.
– Значит, ты нарочно избавилась от него? – повысив голос, спросил Чарли.
– Нет! Что ты! Я просто комментирую ситуацию. Возможно, даже лучше, что он убежал. Ты вел себя с ним как одержимый, и это больше не могло так продолжаться. Бог мой! Он был обычным котом! Понимаешь? У тебя есть жена и двое детей, а ты возился с каким-то животным.
Острое презрение, прозвучавшее в голосе Фэй, заставило его задрожать. Это был ее самый эффективный тон – сарказм и авторитарность. Он напоминал ему школьных учительниц, мать и всю свору назидательных баб, портивших его жизнь. Не в силах больше сдерживать гнев, он вышел из комнаты и поехал в поселок, чтобы купить вечернюю газету.
Вспомнив о Толстом, Чарли вновь ощутил невыносимое чувство одиночества. Он купил марки, вернулся к машине и вдруг с удивлением осознал, что его нерешительность в отношении парня с девушкой каким-то образом переплелась с потерей кота. Разрыв отношений между живыми существами… Пропасть между ним и Фэй. «Почему все так происходит», – спросил он себя, садясь в машину. И со злостью ответил:
– Пошла она к черту!
Чарли автоматически нажал на газ и, едва не врезавшись в столбик ограждения, выехал со стоянки на улицу. Проезжая мимо универсама, он увидел у грузового пандуса два оставленных велосипеда. Это были их велосипеды! Молодая пара была в магазине. Не раздумывая, он остановился на обочине, выпрыгнул из машины и побежал через улицу. Открытая дверь вела в прохладный полумрак старого здания, с рядами стоек для овощей, с витринами винных бутылок и с полками для газет и журналов.
Он увидел их в задней части торгового зала у стеллажей с консервированными овощами. Чарли торопливо направился к ним. Он должен был подойти к этой паре во что бы то ни стало. Иначе совесть будет терзать его несколько месяцев. Фэй точно не простит… Пока он приближался к незнакомцам, те наполняли проволочную корзину пакетами, банками и батонами хлеба.
– Привет, – сказал он.
Его лицо и уши пылали от смущения. Парень и девушка с изумлением повернулись к нему.
– Послушайте, – сказал он, теребя пряжку пояса и робко поглядывая на них. – Мы с женой заметили вас вчера в поселке… Точнее, позавчера… А сами мы местные и живем в Дрейкз-Лендинг в пяти милях от дороги за каналом, если ехать мимо Инвернес-парка. Моя жена страшно хочет познакомиться с вами.
Он взволнованно вздохнул и тут же добавил:
– У нас есть конь. Если хотите, можете покататься. Я это к тому, что приглашаю вас в гости… Перекусим чего-нибудь… Выпьем. Может, вы даже согласитесь остаться на ужин?
Парень и девушка молча обменялись взглядами. Затем они отошли в сторонку, тихо посовещались между собой и пришли к общему мнению.
– Мы только недавно обосновались здесь, – мягким и нежным голосом сказала девушка.
– Вы молодожены? – поинтересовался Чарли.
Они кивнули. Парень и девушка вели себя немного замкнуто, но были явно польщены его вниманием.
– Вам будет трудно познакомиться с местными жителями, – сказал им Чарли, чувствуя огромное удовольствие от того, что смог наладить общение.
Да, он навел мосты, и Фэй сполна оценит это.
– У вас есть машина? Ах да! Вы же приехали на велосипедах. Я, кстати, и нашел вас по ним.
Он поморщился, услышав свой смех.
– Мы можем положить их в багажник машины.
Парень и девушка не торопясь закончили выбирать продукты. Чарли терпеливо ожидал их у двери, покуривая сигарету и не спуская глаз с молодых людей. Чуть позже все трое пошли к велосипедам и затем к его машине.
Парня звали Натом Энтайлом, а его жену Гвен. Нат работал на полставки в небольшой конторе в Мил-Вэли и занимался продажей земельных участков. По вечерам он возвращался в Пойнт-Рейс и до ночи сидел над учебниками. Энтайл проходил заочное обучение на втором курсе Чикагского университета. После окончания учебы он должен был получить степень бакалавра по истории.
– И что это вам даст? – спросил Чарли.
– Образование, – смущенно ответил Натан. – Возможно, я устроюсь в школу учителем истории.
– Мой муж занимается больше для собственного развития, чем для заработка денег, – добавила Гвен. – Мы хотим быть в курсе того, что происходит в мире.
– А я изготавливаю всякие металлические штуки, – сказал Чарли. – Только пусть это не вводит вас в заблуждение. Мы относимся к местной интеллигенции. Моя жена ведет активную общественную деятельность и несет культуру в массы. Она участвует во всех мероприятиях, которые происходят в Марин-Каунти.
– Мы будем иметь это в виду, – кивнула Гвен.
– Сейчас она посещает курсы современного танца, – добавил Чарли. – Что касается меня, то я являюсь членом местного яхт-клуба. А дома у нас полно всякой техники. Некоторые агрегаты встроены прямо в стены. Мы сами занимались планировкой, то есть нанимали архитектора. О господи! Этот особняк обошелся мне почти в сорок тысяч долларов. Подождите немного! Сами все увидите! Дому только четыре года. И еще у нас десять акров земли.
Пока они ехали, он рассказал им об овцах и колли. Слова изливались из него потоком все быстрее и быстрее. Он не мог остановиться, а Энтайлы молчали и вежливо слушали. Когда впереди замаячили кипарисы, Чарли попытался сбавить темп.
– Если хотите, мы можем поиграть в бадминтон на заднем дворе. Эх, вот увидите мою жену, так просто ахнете. Она считается самой красивой в округе. Остальные женщины в сравнении с ней выглядят блохастыми дворнягами. Черт бы меня побрал! Она родила двух детей, а у нее фигура двадцатилетней девушки!
Он говорил, что думал. Разве это бахвальство? Или нужно было сравнить ее с шестнадцатилетней девушкой?
– Фэй знает, как сохранять фигуру, – закончил он, сворачивая на грунтовую дорогу.
– Какие красивые деревья! – глядя на кипарисы, воскликнула Гвен. – Это ваши?
Она повернулась к мужу и радостно закричала:
– Нат, посмотри на их колли! Он голубого цвета!
– Собака стоит полтысячи баксов, – сказал Чарли, довольный их реакцией.
Он улыбался, наблюдая за тем, с каким восторгом Энтайлы рассматривали его дом и восхищались конем, который пасся на поле.
– Прошу к нашему шалашу, – открыв дверь машины, сказал он гостям. – Фэй будет рада встрече с вами.
Когда они направились к дому, он еще раз в нескольких бессвязных фразах объяснил им, как сильно его жена хотела с ними познакомиться.

(шесть)

Увидев за окнами Чарли в сопровождении двух прекрасных, как видение, молодых людей, я почти не поверила своим глазам. Он преподнес мне лучший подарок в моей жизни. Иногда я буквально обожала его. Отложив книгу, я побежала в спальню и посмотрелась в зеркало. Ну почему этот маленький гомик в Фэрфаксе постриг мои волосы так косо? С одной стороны короче, чем с другой? Я быстро вытащила из шкафа блузку в синюю полоску, надела ее, застегнула пуговицы и заправила в шорты.
– Милая! – крикнул из гостиной Чарли. – Посмотри, кого я уговорил приехать к нам в гости!
Взяв помаду, я быстро подкрасила губы, зачесала волосы назад, сняла темные очки, которые носила в доме, и поспешила в гостиную. Молодые люди скромно стояли посреди комнаты, осматривая полки с пластинками и книгами. Они напоминали мне детей, попавших в древнее святилище. Именно так я чувствовала себя, когда мы посещали христианскую миссию в Сономе, старую часовню с соломой, торчавшей из дырявых глинобитных стен. К счастью, мой дом выглядел иначе. Пару дней назад миссис Мендини постаралась на славу и отскоблила пол от грязи. По крайней мере, в гостиной царил образцовый порядок, не то что в моей спальне.
Я улыбнулась им, и они ответили мне застенчивыми улыбками. Исторический момент. Как встреча Льюиса и Кларка. Или Гилберта и Салливана.
– Привет, – поздоровалась я.
– У вас красивый дом, – сказала девушка.
– Спасибо. Что будете пить?
Открыв шкафчик со спиртными напитками, я вытащила бутылку джина и бутылку вермута. Во мне нарастала какая-то нервозность. Я даже разлила джин, когда наливала его в миксер.
– Меня зовут Фэй Хьюм. А вас? Вы женаты? Или вы брат и сестра? Извините мою несдержанность. Я сгораю от любопытства.
– Это моя жена Гвен, – сказал молодой мужчина. – Меня зовут Натан Энтайл.
Они прошли за мной в кухню и робко остановились у двери, наблюдая за тем, как я готовила мартини. Судя по всему, им не хотелось пить, но они не смели отказаться. Я продолжила смешивать напитки. Значит, все-таки женаты!
– Вы очень похожи на моего брата, – сказала я Натану.
Эти слова удивили меня саму. Он вообще не походил на Джека. Нисколечко! Джек выглядел ужасно неприглядно, а этот парень был потрясающе красив. Что со мной происходит?
– Ты не находишь, что у Натана и моего брата есть много общих черт? – спросила я у Чарли.
– Ну да, конечно, – ответил муж. – Оба долговязые.
Он тоже был слегка не в своей тарелке, но радовался, что привез их сюда.
– У меня есть темное датское пиво, – сказал Чарли. – Хотите выпить импортного пивка?
Пройдя мимо меня, он схватил открывалку и полез в холодильник.
– Хотя бы попробуйте.
Чуть позже мы устроились в гостиной: Чарли и я в креслах, а Энтайлы на кушетке. Мы с Гвен потягивали мартини. Мужчины пили пиво.
– Нат продает земельные участки, – сообщил мне Чарли.
При этих словах Энтайл сердито нахмурился. Его жена нахохлилась, словно услышала что-то обидное.
– Ваш муж неправильно нас понял, – сказала Гвен. – Натан скоро получит степень бакалавра по истории. Сейчас он просто подрабатывает на полставки, чтобы мы могли оплачивать счета.
– В продаже земельных участков нет ничего зазорного, – с тревогой заметил Чарли.
Похоже, он понял, что ненароком обидел их своим замечанием.
– Вы изучаете историю! – с показным изумлением воскликнула я. – Неподалеку от нас живет профессор истории из Калифорнийского университета. Он сейчас на пенсии и выращивает персики. Мы обязательно познакомим вас с этим старичком. Раз в месяц я играю с ним в шахматы. И еще в наших краях живет известный археолог. Его дом находится на той стороне бухты. А вы где поселились?
– На станции Пойнт-Рейс, – ответил Натан. – Мы сняли там небольшой домик. Прямо на холме выше маслобойни.
– Я знаю в Олеме парня, который пишет статьи для «Харперз», – вставил Чарли. – И одного старика, который рисует иллюстрации для «Сатердей ивнинг пост». Он живет в бывшей ратуше Олемы. Купил это здание за четыре тысячи долларов.
Поговорив с Энтайлами, я выяснила, что они приехали из Беркли. Родители Гвен владели летним коттеджем в Инвернес-парке. Девушка предложила Нату пожить там некоторое время. Молодожены приехали и остались, потому что им понравился наш край, как и каждому, кто хотя бы однажды видел его. Они познакомились с жителями Инвернес, узнали названия местных птиц и успели посетить несколько публичных пляжей и парков. Но частные владения и пляжи по-прежнему оставались закрытыми для них. Они не были представлены ни одному крупному фермеру и даже не слышали о ранчо Медвежьей долины.
– Бог мой! – воскликнула я. – Мы обязательно свозим вас туда. На дороге три шлагбаума с висячими замками, но я могу достать ключ. Мы знаем хозяев участка, и они разрешают нам ездить через кряж к их пляжу. По мнению егерей, на этом ранчо обитают около шести тысяч диких оленей.
– Огромный участок земли, – поддержал меня Чарли.
Мы немного поговорили о наших достопримечательностях, и затем я рассказала Нату о курсовой работе, которую писала в колледже. Она была посвящена римскому полководцу Стиличо.
– О да, – кивнув, ответил Нат. – Это очень интересный период.
Пока мы обсуждали Рим, Гвен рассеянно бродила по гостиной. Поговорив с молодыми людьми, я поняла, что они сильно отличаются друг от друга. В тот первый раз, разглядывая эту пару издали, я воспринимала Гвен и Ната как единое целое и нашла их в равной степени привлекательными и интересными. Но теперь я разочаровалась в Гвен и сочла ее банальной. У нее отсутствовали шарм и интеллект, присущие супругу. Более того, их сходство было не случайным. Она намеренно подстраивала свои манеры и стиль одежды под мужа. И еще я заметила, что их идеи, так сказать, общее интеллектуальное достояние, всецело принадлежали ему. Гвен почти не участвовала в дискуссиях. Подобно многим женам, она уклонялась от умных бесед.
Мне показалось, что Нат получал удовольствие, беседуя с женщиной, которая разбиралась в предложенной им теме разговора. Во время дискуссии он стал еще более сдержанным, а его голос низким и решительным. Он морщил лоб и взвешивал слова, выражая свое мнение об экономической ситуации в Риме во время правления императора Теодора. Объяснение получилось немного затянутым. Я нашла его восхитительным, но под конец этого монолога мое внимание начало рассеиваться.
Когда он попытался вспомнить название какого-то римского административного округа, я не удержалась от всплеска чувств и воскликнула:
– О, как же вы молоды!
Его глаза расширились. Он вскинул голову и настороженно спросил:
– Почему вы так говорите?
– Потому что вы относитесь к этой теме слишком уж серьезно, – с улыбкой ответила я.
– Она входит в область моих профессиональных знаний, – ворчливо произнес Натан.
– Да, конечно. Но вы так темпераментны. Сколько вам лет? Прошу вас, не стесняйтесь. Вы определенно выглядите моложе нас.
– Мне двадцать восемь лет, – с видимой неохотой ответил Энтайл.
Это удивило меня.
– Бог мой! – воскликнула я. – Мы давали вам обоим не больше девятнадцати. Считали другим поколением.
На его лице появилось мрачное выражение.
– Трудно поверить, что вам двадцать восемь, – продолжала я. – Мне тридцать один год. Выходит, я старше вас лишь на три года. Но вы все равно относитесь к другому поколению.
Мы вновь перевели беседу на общие темы и поговорили о красотах нашего края. Затем Энтайлы встали и сказали, что им пора возвращаться домой. Я тоже чувствовала себя ужасно утомленной. Мне было жаль, что они уезжали так рано, но в то же время при критической оценке эта встреча разочаровала меня. Ничего интересного не случилось. Хотя я и сама не понимала, что ожидала от нее. Мы прикинули даты и договорились встретиться за ужином к концу недели. Затем я велела Чарли отвезти их домой.
После того как они уехали, я направилась в ванную и приняла две таблетки успокоительного. У меня разболелась голова. Похоже, это было вызвано внутричерепным давлением. Вернувшись в гостиную, я взяла с полки книгу Роберта Грэйвса о Римской империи. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я читала об этом периоде истории, и мне хотелось выглядеть «подкованной» при следующих беседах с Натаном. Выйдя на патио, я устроилась в шезлонге и начала перечитывать книгу.
Как странно! Мы так хотели познакомиться с Энтайлами… Мы приложили столько сил, чтобы заманить их к себе, и теперь, когда это случилось, в душе осталась пустота… Нет, с ними не было скучно. Но мы ожидали иного. Чего-то совершенно другого. Я была взвинчена и раздражена. Все мое тело и мышцы, казалось, были напряжены до предела. Отложив книгу в сторону, я прошла на кухню и приготовила себе еще один бокал мартини. Солнце вызывало боль в глазах, а это всегда указывало на то, что у меня плохое настроение. Неужели я снова беременна? Икры ног и мышцы на бедрах болели, словно мне пришлось таскать тяжести.
Расстелив покрывало на бетонном полу патио, я сделала несколько растягивающих упражнений. Слава богу, ноги поднимались, как прежде. Живот казался немного раздутым. Я взяла тяпку и отправилась в огород. Прополка травы, чередуемая с наклонами и приседаниями, – это лучшее в мире упражнение для поддержания фигуры.

День тянулся невыносимо медленно. Ближе к вечеру мне позвонила Мэри Вулден и сообщила о распродаже арахиса по сниженным ценам. Мы, члены «Синички», всегда имели привилегии. Во время разговора Мэри как бы вскользь упомянула, что Энтайлы рассказали ей о встрече со мной и Чарли.
– Бог мой! – вскричала я. – Ты их знаешь? Почему же раньше не сказала? Мы вывернулись наизнанку, чтобы познакомиться с ними. Я, как только увидела эту пару, сразу поклялась, что позову их в гости. В конце концов мы набрались духу, подошли, представились и пригласили их к себе.
– Они милые люди, – ответила Мэри. – Гвен и Нат приезжали в Инвернес в течение нескольких лет. Теперь они сняли дом и решили жить здесь постоянно. Мы не были знакомы с ними, потому что считали их дачниками. Ты же знаешь эту породу горожан. Они все время торчат на пляже Маккларов.
А затем она врезала мне прямо между глаз. Без всяких предупреждений.
– Похоже, ты перегнула с ними палку, – сказала Мэри.
– Что ты имеешь в виду? – с мрачным предчувствием спросила я.
Мне мгновенно стало жарко. Щеки налились теплом.
– Нам казалось, что они остались довольны приемом. Мы изо всех сил старались угодить им и создать уют. Бог мой! Чарли подобрал их прямо с улицы…
– Гвен ты понравилась, – доложила Мэри. – Возможно, Нату тоже. Но он сказал… дай-ка вспомнить… что ты назвала его «зеленым юнцом». И затем он добавил, что не особо озабочен твоим мнением.
– Мы просто говорили об истории Рима, – вскричала я.
Мой затылок едва не кипел от жара.
– Скорее всего, его возмутила идея о женщине, посмевшей спорить с ним на профессиональные темы.
Поговорив еще немного о каких-то пустяках, мы попрощались, и я повесила трубку. Затем мне понадобилась пара минут, чтобы дозвониться оператору и узнать телефонный номер Энтайлов. Я села на постель, набрала этот номер и с ужасом заметила, как сильно дрожат руки. На самом деле я вся дрожала от возмущения и всплеска эмоций, причин которых сама не понимала. Трубку взял Натан.
– Алло?
– Послушайте, – сказала я, стараясь сохранять спокойный тон. Мне казалось, что сама я тоже вполне спокойна. – Возможно, я не понимаю ваш склад ума, но в моей книге жизни написано, что любой человек, который говорит о другом человеке за его спиной, не осмеливаясь высказаться прямо в лицо, не достоин никакого уважения!
Я не могла подобрать нужные слова, чтобы выразить свое негодование.
– Разве мы не проявили к вам гостеприимство?
Тут мой голос осекся. Мне пришлось сделать паузу.
– Кто это? – спросил Энтайл.
– Фэй Хьюм!
Я услышала в трубке тяжелый вздох.
– Очевидно, в беседе с кем-то я сделал неосторожное замечание и вам передали его в искаженном виде, – сказал Нат.
– Вот именно, – с трудом сдерживая слезы, ответила я.
Мне не хотелось, чтобы он услышал мои рыдания.
– Миссис Хьюм, – сказал он печальным голосом. – Простите, если я расстроил вас. Поверьте, это просто какое-то недоразумение.
– Вы обидели меня. Я не понимаю, как можно притворно любезничать в гостях, а затем разносить сплетни о хозяевах. Неужели вас оскорбила моя попытка поговорить с вами об истории? Вы сочли это дерзостью? Но я тоже изучала ее, и мне нравится римский период. Конечно, я могла кое-где ошибаться…
– Это не телефонный разговор, – прервал меня Энтайл.
– И что вы предлагаете? – спросила я. – Честно говоря, мне больше не хочется общаться с вами. Просто имейте в виду, что вы оскорбили чувства ни в чем не повинной женщины.
Я повесила трубку и вдруг почувствовала себя истеричной дурой. Кто же решает такие вопросы по телефону? Вскочив с кровати, я заметалась по спальне. Слухи пойдут по всему городу. Люди в Пойнт-Рейс будут говорить, что Фэй Хьюм звонила кому-то и несла пьяный бред. Вот именно! Они решат, что я была пьяна. Шериф Чисхолм засадит меня в кутузку. Может, стоит позвонить ему и рассказать все самой?
Не знаю, почему я поступила так, но меня не оставляло интуитивное предчувствие, что ситуация очень некрасивая и надо что-то делать. Все эти сплетни были мне ни к чему. Я считалась хозяйкой большого и известного дома, гостеприимной женщиной, которая не скупилась на угощения и приятные беседы. Обо мне сложилось хорошее мнение. Однако несколько подобных инцидентов могли испортить мою репутацию. Я поступила неправильно. Я вела себя как ребенок. Как двухлетняя девочка. Хуже, чем Элси и Бонни. Даже у моей собаки было больше самоконтроля и дипломатии.
Тем же вечером я услышала стук в дверь. На пороге стояла Гвен Энтайл. Мы с Чарли лепили вазы из глины. Дети ушли смотреть телевизор.
– Извините, что потревожила вас, – вежливо, но холодно сказала Гвен. – Можно, я войду на секундочку?
Ее велосипед был прислонен к углу крыльца. Брюки-капри и простенький свитер вполне соответствовали спортивному виду. Длинные волосы забраны в «конский хвост». Лицо пылало румянцем, возможно, от быстрой езды.
– Конечно входите, – сказал Чарли.
Я не рассказала ему о звонке Мэри и о последующем разговоре с Энтайлом. Мне стало неловко за себя. Визит Гвен явно был связан с размолвкой между мной и ее мужем, и я понимала, что беседа будет трудной. Затем пришла спасительная мысль: мне нужно избавиться от Чарли.
– Дорогой, мы хотели бы обсудить одно дело, которое тебя не касается.
Похлопав мужа по плечу, я подтолкнула его по направлению к студии.
– Может, оставишь нас ненадолго?
Прежде чем он успел сказать хотя бы слово, я выдворила его из гостиной и, закрывая дверь студии, послала ему воздушный поцелуй. Чарли недовольно выругался:
– Черт бы вас побрал с вашими женскими секретами.
Затем он включил настольную лампу и, потянувшись к папке с документами, спросил:
– Гвен приехала одна? Если Нат появится, направь его ко мне.
Он проворчал еще какую-то фразу, но я закрыла дверь и повернулась к Гвен.
– Я должна извиниться перед вашим мужем.
– Я приехала к вам из-за этого, – ответила она. – Натан ужасно расстроился, что необдуманной фразой вызвал ваше недовольство. Вы с мужем так радушно приняли нас…
Она стеснялась пройти и стояла у двери, словно школьница, отвечавшая выученный урок.
– Я не сказала ему, что поеду к вам улаживать ссору. Это такая ситуация, в которой третья сторона может все испортить или вызвать еще больший конфликт. Вы и Чарли понравились Нату, и он очень огорчен возникшим недоразумением.
Вздохнув, она тихо добавила:
– Я сказала ему, что поехала навестить Макраесов. Вы, наверное, знаете их.
– Конечно, – рассеянно ответила я.
Мне хотелось понять, явилась ли она к нам по собственной воле или ее послал Натан. Если примирение было идеей Гвен, то, скорее всего, он не заботился о том, чтобы поправить ситуацию. Просто девушка сама поняла, что в сельской местности с небольшим количеством людей никто не мог позволить себе такого рода выбрыки, тем более молодая пара новоселов, которая пыталась наладить контакты со старожилами. Все наше сосуществование в обществе зависело от разрешения подобных конфликтов. Лично я могла прожить и без Энтайлов. Но могли ли они игнорировать Хьюмов? Очевидно, такие мысли не давали ей покоя. Я видела их отражение на ее глупеньком личике.
– Мне хотелось бы сохранить нормальные и добрые отношения с вашим супругом, – надменно сказала я. – Он очень упрямый и самолюбивый человек. Тем не менее мы с мужем считаем вас изумительной парой. Давайте сочтем все это недоразумением.
Я улыбнулась ей. Но вместо ответной улыбки Гвен сказала:
– Вы зря думаете, что если у вас большой дом, то это дает вам право издеваться над другими людьми.
Швырнув мне в лицо эту фразу, она выбежала на крыльцо, села на велосипед, включила фонарь и умчалась в темноту.
Бог мой! Я вышла на ступени и, глядя ей вслед, гадала, кто из нас сошел с ума. Затем я метнулась в спальню, схватила сумочку, побежала к «Бьюику», запрыгнула в салон, завела мотор и помчалась следом за Гвен. Фары высветили ее силуэт. Она изо всех сил давила на педали.
Пристроившись рядом и сохраняя ту же скорость, я высунулась из окна и крикнула:
– Ну и что мне теперь делать?
Она продолжала молча ехать.
– Послушайте, – сказала я. – Это маленький город, и мы здесь поддерживаем с соседями добрые отношения. Возможно, вы привыкли поступать иначе, но в наших краях вам не стоит быть такими привередливыми. И чем, интересно, я вас обидела? Не понимаю.
На этот раз Гвен ответила:
– Просто возвращайтесь в ваш большой особняк и забудьте о нас.
– Вы должны знать, что всегда будете желанными гостями в моем доме.
– Ага, – ответила она. – Конечно.
– Я говорю вам правду. Честное слово. Что мне сделать, чтобы доказать вам это? Неужели вы хотите, чтобы я встала на колени и умоляла вас вернуться? Ладно, если так нужно, пожалуйста. Гвен, я прошу вас, остановитесь и перестаньте вести себя как ребенок! Что с вами такое? Вы с Натом взрослые люди или пара подростков?
Мне пришлось повысить голос.
– Вся эта ситуация мне не нравится, – крикнула я. – Почему мы не можем быть друзьями? Я просто сходила с ума, желая познакомиться с вами и вашим мужем. Зачем нам ссориться?
Немного помолчав, Гвен ответила:
– Наверное, мы слишком чувствительны к тому, что нас считают молодыми.
– Бог мой! – воскликнула я. – Как бы мне хотелось, чтобы и меня считали молодой. Я была бы на седьмом небе, если бы выглядела как вы. Вы оба восхитительны и похожи на ангелов. Мы никогда не встречали такой прекрасной пары. Мне просто хочется взять и обнять вас крепко-крепко. Я наслаждаюсь вашим обществом. Прошу вас, вернитесь.
Я снова поравнялась с велосипедом и приблизилась к ней, насколько могла.
– Послушайте, Гвен. Давайте возьмем моего мужа и поедем в «Западный бар». Полакомимся блюдами из морских продуктов. Или, если хотите, отправимся в «Дрейкз-Арм». Пожалуйста, позвольте пригласить вас на ужин. Окажите мне эту услугу.
Она клюнула на мой льстивый тон и расслабилась.
– Только мы с Натаном сами заплатим за себя.
– А вы когда-нибудь были в «Дрейкз-Арм»? Мы играем там в дротики. Знаете что? Я вызываю вас на соревнование. По доллару за игру. В этих краях я могу переиграть любого, кроме китайца Око.
И она наконец остановилась. Я загрузила велосипед в багажник машины и усадила ее на переднее сиденье рядом с собой. После интенсивной езды от нее пахло потом.
Чувствуя себя по-настоящему счастливой (впервые за несколько месяцев), я прибавила скорость. Мне казалось, что я действительно чего-то добилась: сломала барьеры и ввела в свой круг этих милых и красивых людей, таких стеснительных, чувствительных и легкоранимых. Я поклялась себе, что буду аккуратной в общении с ними и попытаюсь не оскорблять их своей простецкой грубостью. Ради дружбы я стану смиренной и даже немного униженной.
Мне очень хотелось сохранить отношения с Натаном.
– Фэй, – говорила я себе, – ты же знаешь, какой несносной бываешь с людьми. Ты знаешь, как часто твой бестолковый язык создает проблемы. Ты совершенно не думаешь о последствиях и всегда выбалтываешь то, что приходит тебе на ум.
– Узнав меня лучше, вы перестанете обращать внимание на мою грубость. Наверное, я вульгарная особа. Помню, однажды в библиотеке с моих губ сорвалось слово «трахнуться». Мне стало ужасно стыдно перед пожилой библиотекаршей. Я была готова провалиться сквозь пол. И знаете что? Я больше никогда не ходила туда, боялась посмотреть ей в глаза.
Гвен рассмеялась. Как мне показалось, с трудом.
– Эта грубость перешла ко мне от Чарли.
Не удержавшись от похвальбы, я рассказала ей о его заводе, о количестве рабочих и о годовом доходе. Ей было интересно; по крайней мере мне так показалось.

(семь)

Во время поездки в Марин-Каунти меня тошнило особенно на резких поворотах в парке Самуэля Тейлора. На каждом вираже я думал, что машина вылетит с дороги. Однако Чарли был хорошим водителем. Он точно регулировал скорость и проходил все повороты без проблем. Хотя прибавь он еще одну милю в час, мы однозначно сорвались бы в каньон или ручей. Однажды он довел скорость до шестидесяти миль в час. Многие водители тащились бы на трети такой скорости – я имею в виду тех слабаков, которые садятся за руль лишь по субботам и воскресеньям. К счастью, Чарли был профи. Он использовал всю дорогу, а не только правую полосу. Фактически мы проехали почти весь путь по встречной полосе. Лично я не видел поворотов за деревьями, но он знал дорогу наизусть. Фэй тоже не выказывала признаков беспокойства. Она сидела рядом с ним на переднем сиденье и спокойно дремала.
Вокруг меня дребезжали и перемещались мои вещи. Как странно было перевозить их куда-то, а не держать на полках в комнате. Но, увы, я поддался на уговоры и отказался от своей уютной квартиры. Теперь, лишившись собственного угла, я переезжал к сестре и ее мужу, как бы возвращался в детство. Мое подавленное настроение смягчалось лишь красивыми пейзажами. По рассказам Фэй я знал, каким был их дом шикарный, со всякими приспособлениями.
Чтобы приободриться, я подумал о животных. Одно время мне посчастливилось подрабатывать у ветеринара. Я подметал вольеры, чистил клетки, помогал людям приносить их домашних животных из машин, кормил зверюшек, которые помещались на лечение, и избавлялся от трупов. Мне нравилось быть рядом с бессловесными тварями. Давным-давно, кажется в одиннадцатилетнем возрасте, я собирал насекомых и подвергал их анатомическим экспериментам: разрывал на части желтых слизняков, ловил мух и подвешивал их на ниточных петлях… К сожалению, ткань их тел была слишком тонка. Нить часто рассекала муху на части. При этом у нее выпучивались глаза, а голова отваливалась набок.
Когда мы приехали, Чарли помог мне перенести в дом коробки с моими вещами. Я поселился в комнате, которая располагалась в задней части дома. Сестра отдала ее в мое распоряжение. Раньше эта комната использовалась как склад. Нам пришлось вынести оттуда несколько охапок садовых инструментов, два ящика сломанных игрушек и даже кроватку, в которой когда-то спал их колли. Закрывшись в комнате, я начал развешивать в шкафу одежду и расставлять свои вещи, чтобы воссоздать атмосферу прежней квартиры. С помощью липкой ленты я прикрепил к стенам вырезки с важными научными фактами, затем разместил коллекции камней по углам и напоследок сунул голову в мешок, в котором хранились крышки от молочных бутылок. Резкий кислый аромат вернул мне спокойствие духа. Он был со мной с четвертого класса, неизменно поднимая настроение. Набравшись храбрости, я посмотрел в окно.
Потрясающе вкусный ужин заставил меня осознать ту роскошь, в которой жила моя сестра. Чарли установил на патио жаровню и приготовил божественное барбекю. Фэй сделала смесь из перетертых моллюсков и сливочного сыра, запекла ее в английских оладьях, добавила к этому мартини, салат из авокадо, запеченный картофель, итальянские бобы из холодильника, которые они вырастили сами… И еще был десерт из черники, собранной летом в окрестностях Пойнта. После ужина они пили кофе, а мы с девочками молоко. Мне впервые довелось попробовать чернику со сливками.
После ужина я покатал детишек на спине. Фэй и Чарли сидели в гостиной, пили мартини и слушали пластинки с романтической музыкой. В камине трещали дубовые чурки из поленницы, сложенной вдоль одной из стен. Я еще никогда не наслаждался таким уютом. Мы с девочками принялись играть: они толкали меня, а я подкидывал их в воздух и подхватывал на лету. Затем были прятки и прочее веселье. Крики девочек начали раздражать Фэй, и она, уйдя на кухню, занялась мытьем посуды.
Я помог детишкам лечь в постель и прочитал им историю из книги Оз. Это вызвало у меня странное ощущение. Я читал историю, которую знал с детства, историю, изменившую мою жизнь. А дети Фэй родились уже в пятидесятые годы. Подумать только! Во время Второй мировой войны их не было на свете. Я вдруг осознал, что впервые общаюсь с детьми.
– У тебя прекрасные дочери, – сказал я Фэй, когда мы с ней покинули детские комнаты.
– Все так говорят. Возможно, это правда. Но я считаю их воспитание большим и утомительным трудом. Ты с удовольствием играешь с ними, потому что они не надоедали тебе день за днем в течение нескольких лет. И, в отличие от меня, ты не должен вставать каждое утро в семь часов и готовить для них завтрак.
Следует отметить, что моя сестра с детства ненавидела приготовление завтраков. Фэй нравилось залеживаться в постели допоздна – до девяти или даже десяти часов, а с девочками, учившимися в школе, ей приходилось вставать очень рано. Чарли уезжал на завод, он не мог заботиться о детях. Поэтому вся работа по одеванию Бонни и Элси, расчесыванию их волос, приготовлению завтрака, надзору за укладкой в ранцы тетрадей и учебников ложилась на мою сестру. Прожив у них неделю, я взял часть ее домашних забот на себя. Мне было нетрудно подняться пораньше, нагреть воду, сделать пшеничный крем, бутерброды с арахисовым маслом, сандвичи с желе и наполнить термосы томатным супом. Затем я раздвигал портьеры, жарил бекон, нарезал грейпфрут, застегивал девочкам платья и после завтрака вытирал стол, мыл посуду, выносил мусор и занимался уборкой столовой и кухни. Тем временем Чарли уже успевал побриться и одеться. Он съедал вареное яйцо и тост, выпивал кофе и уезжал в Петалуму. Примерно около девяти утра Фэй поднималась с постели. Она принимала душ, одевалась, выходила на патио, съедала там тарелку яблочного пюре и выпивала чашку кофе. После этого она читала «Кроникл» (если кто-то привозил газету из поселка) и выкуривала первую утреннюю сигарету.
Я не только готовил им завтрак, но и укладывал девочек спать. Фэй назвала мою помощь «сказочным облегчением». Она снова могла выезжать по вечерам из дома и навещать знакомых. Она вновь могла отправиться в поселок и посмотреть какой-то фильм или спектакль. Сестра записалась на новые курсы и увеличила количество визитов к психоаналитику с одного раза в неделю до трех.
Раньше, оставляя детей с соседскими подростками, она все время тревожилась и не находила себе места. Теперь она могла оставаться в городе допоздна, задерживаясь на вечеринках и пикниках. В пятницу утром я ездил с сестрой в Петалуму и переносил в машину покупки. Когда мы возвращались домой, я тащил продукты на кухню, а затем сжигал пустые пакеты и коробки в печи для мусора на заднем дворе.
В обмен за свои труды я получал прекрасную еду, катался на коне и играл с детьми в разные игры. Больше всего нам нравился мяч, привязанный к металлическому шесту. Мы могли играть с ним целый день. Вскоре я освоил этот вид спорта и довел свои навыки до настоящего мастерства.
– Знаешь, – сказал мне однажды Чарли, – ты не понял своего призвания. Тебе нужно было стать директором игрового парка или работать в христианском союзе молодежи. Я впервые вижу парня, который так ловко управляется с детьми. Тебя даже не тревожат их крики. Не то что меня. Я от них просто зверею.
По вечерам он выглядел очень усталым.
– Мне кажется, что родители должны уделять детям больше внимания, – заметил я.
– Зачем? – спросила Фэй. – И как это поможет? Бог мой! Они и без того все время вертятся у нас под ногами. Лично я считаю, что, если бы родители не вмешивались в жизнь своих детей, малыши быстрее бы взрослели. Их нужно почаще наделять самостоятельностью.
Ей нравилось, что я нянчусь и играю с девочками, но она не одобряла моего вмешательства в их постоянные ссоры. Фэй позволяла им разбираться самим. Однако я заметил, что старшая девочка, используя свое интеллектуальное и физическое превосходство, всегда побеждала в спорах. Это казалось мне нечестным и побуждало меня к действиям.
– Только взрослый человек может научить детей справедливости, – сказал я Фэй.
– Да что ты знаешь о справедливости? – съязвила она. – Живешь в моем доме на дармовых харчах! А ну-ка вспомни, как ты здесь оказался!
Фэй смотрела на меня с полушутливой улыбкой, но я-то знал, что она всегда приправляла свои высказывания иронией, возможно, для того, чтобы никто не мог понять, насколько серьезно она относилась к тому, что говорила.
– Кто привез тебя сюда?
Я помнил, кто меня привез, но, на мой взгляд, мне нечего было стыдиться. Я отдавал им гораздо больше, чем брал.
Выполняя домашнюю работу и заботясь о детях, я экономил им кучу денег. В среднем сиделка получала по три доллара за вечер, и раньше Хьюмы тратили на такие услуги от шестидесяти до семидесяти долларов в месяц. Все эти подсчеты я занес в блокнот и мог точно сказать, во что обходилось им мое проживание и сколько денег они экономили на мне. Единственной реальной тратой были расходы на мое питание. Но я не наедал на шестьдесят долларов в месяц, и поэтому мое содержание окупалось уже одним присмотром за детьми. Я не вносил ощутимых изменений в счета за отопление и воду, хотя, конечно, мылся иногда. Время от времени Фэй пропускала мою одежду через автоматическую стиральную машину. Взамен я все время ходил по дому и выключал свет в комнатах, когда там никого не было. Еще я регулировал температуру обогревателей, что, по моим оценкам (а это действительно трудно подсчитать), давало Чарли неплохую экономию электричества. Плюс мои верховые прогулки продляли жизнь коню, который в ином случае мог бы ожиреть и заболеть от излишних нагрузок на сердце.
Однако самую большую помощь, не имевшую эквивалента в долларах и центах, я оказывал детям. Во мне они нашли того, кто заботился о них и радовался их играм, слушал рассказы и дарил им внимание. Я не считал это долгом или утомительным трудом. Мы совершали дальние прогулки. Я привозил им жвачку из магазина, смотрел с ними по телевизору «Дым пистолета» и убирал их комнаты…
Да! Чуть не забыл! После того как я взял на себя домашнюю работу и мытье полов, Фэй избавилась от миссис Мендини, приходящей уборщицы. Присутствие миссис Мендини всегда раздражало мою сестру. Ей казалось, что уборщица подслушивала каждое слово, а Фэй с детских лет предпочитала уединение. Наверное, именно из-за этого она и решила построить свой дом в уединенной сельской местности.
Однажды субботним вечером, когда Фэй уехала в Сан-Рафаэль за покупками, а девочки ушли на ферму Эдит Кивер, чтобы поиграть с соседскими детьми, Чарли попросил меня помочь ему в загоне для уток. Он устанавливал там новую трубу для подачи воды.
– Тебя не утомляет домашняя работа? – спросил он между делом.
– Нет.
– Мне кажется, мужчине не следует заниматься уборкой, – сказал он чуть позже. – Да и девочкам не нужно видеть, как ты моешь полы и посуду. Это наведет их на мысль, что женщина может распоряжаться мужчиной.
Я промолчал, потому что не нашел подходящего ответа.
– К примеру, Фэй никогда не заставит меня выполнять ее чертову работу, – добавил Чарли.
– Конечно, – вежливо ответил я.
– Мужчина должен сохранять самоуважение. Мытье полов и прочие домашние хлопоты лишают его авторитета.
Как только я переехал в их дом, Чарли сильно изменился. Он стал более грубым и непримиримым в отношении к Фэй. Казалось, что его обижали любые ее просьбы, даже насчет обычной помощи в огороде. Однажды вечером, когда моя сестра попросила его открыть какие-то консервы (я не видел, какие именно, поскольку находился в своей комнате), он разбушевался, швырнул банку на пол и начал обзывать ее разными словами. Я отметил это событие в своих записях, потому что посчитал его дурным знаком.
Раз в неделю Чарли посещал один из баров и напивался там до помутнения рассудка. Обычно он выбирал для этого «Западный бар» или забегаловку в Олеме, которая нравилась ему своей разгульной атмосферой. Таким образом он выражал протест или, точнее, свое возмущение моей сестрой. Когда Чарли не пил, злость, кипевшая внутри, ввергала его в мрачное и сварливое настроение. Но, перебрав спиртного, он начинал угрожать Фэй физической расправой. Я не видел, чтобы он бил мою сестру, но, судя по ее реакции, она боялась его в такие моменты. Не думаю, что Фэй понимала причину, по которой ее муж так напивался. Он высвобождал скопившуюся злость. Однако она объясняла его выходки врожденными пороками его характера и подозревала всех других мужчин в скрытом пьянстве.

Каждый раз, когда он являлся домой навеселе, Фэй вела себя по-деловому и спокойно. На брань и крики она отвечала тихими укорами. В конце концов ей удалось убедить супруга в том, что с ним творится неладное, что эти регулярные визиты в бар и пьяные угрозы являются психическим недугом. Вместо того чтобы рассматривать его попойки как средство выпускания пара, она избрала другой вариант и сочла их симптомом глубинного, всеобъемлющего и даже опасного порока. Возможно, она притворялась, что верит в это. В любом случае после каждой его выпивки Фэй настаивала на своем и продолжала относиться к нему как к порочному мужчине, с которым ей волей-неволей приходилось жить. Чем больше он бунтовал, напивался и угрожал ей расправой, тем ярче Фэй раскрашивала созданный ею образ, и протрезвевшему Чарли приходилось принимать его за чистую монету. Их семейный быт описывался моей сестрой как тревожное сосуществование спокойной мудрой женщины с мужчиной, одержимым грубыми инстинктами. Она в мельчайших подробностях передавала ему слова своего аналитика, доктора Эндрюса из Сан-Франциско, который разъяснял ей смысл пьяных выходок супруга. За деньги Чарли этот доктор рассказывал Фэй об уродливых психических аномалиях ее мужа.
Естественно, Чарли не беседовал с доктором лично. Он не мог опровергнуть сфабрикованное против него обвинение. И он не мог привести в пример какие-нибудь слова аналитика не в пользу Фэй. В свою очередь, доктор черпал информацию лишь из рассказов моей сестры, а она, вне всякого сомнения, подавала ему факты под нужным соусом. То есть Эндрюс составил представление о Чарли на ложной основе в том контексте, который был нужен Фэй. Она постоянно редактировала входящие и исходящие данные, так что вся ситуация находилась под ее контролем.

Будучи грубияном, Чарли ворчал и ругался, когда Фэй собиралась к психоаналитику, но в то же время он принимал все то, что она сообщала ему, как Священное Писание. Хотя, на мой взгляд, умный доктор, получавший двадцать долларов за час, мог бы придумывать что-нибудь поинтереснее.
Иногда я спрашивал себя, а чего конкретно она добивалась. В середине дня, убрав кухню и помыв посуду, я часто маялся бездельем. В такие минуты мне нравилось сидеть и наблюдать за Фэй, пока она лепила из глины горшки, вязала или читала. Моя сестра старалась быть привлекательной женщиной, хотя для этого ей недоставало бюста. Тем не менее она владела большим современным особняком с десятью акрами земли и прочим хозяйством и, несомненно, считала себя счастливой женщиной. Только ей хотелось еще чего-то. Примерно через месяц я пришел к заключению, что Фэй мечтала переделать Чарли – у нее имелось твердое понятие о том, каким полагалось быть супругу. Она всегда отличалась особой привередливостью. И хотя Чарли в некоторых отношениях отвечал ее требованиям, он абсолютно не вписывался в желаемый шаблон. Да, он сколотил неплохой капитал, построил этот дом и сделал многое из того, что хотела Фэй. Более того, он был довольно-таки красив. Но его постоянная неряшливость вызывала аристократическое неодобрение у моей сестры. Она всегда демонстрировала миру свое превосходство. К примеру, в школе, готовясь в колледж, Фэй брала уроки по литературе и истории. В том же учебном заведении другие девушки ходили на курсы домоводства и кулинарии, а парни на курсы продавцов. И Фэй считала их отбросами общества.
Естественно, Чарли игнорировал все то, что моя сестра называла «элементами культуры и цивилизации», например классическую музыку, которую она могла слушать целыми днями. Я не спорю, он оказался мужланом. Но он был им и в ту пору, когда женился на ней. Чарли был грубым невежей, когда в бакалейном магазине перепутал мелодию Моцарта со своим любимым гимном. Фэй знала это с самого начала, то есть она вела себя нечестно, порицая его. Как будто она открыла позорный секрет, который Чарли скрывал от нее до свадьбы. Нет! Он никогда не обманывал мою сестру. Он отдавал ей все, что имел. Чарли даже поменял «Мерседес» на «Бьюик», поскольку Фэй не понравился цвет его машины и автоматическая коробка передач. В машинах он разбирался лучше ее. В данной области Фэй была недоучкой. Но она не считала это важным. Ее не впечатляло, что Чарли мог самостоятельно проложить трубу в загон для уток. Она думала, что это мог сделать любой мужлан. Следовательно, инициатива мужа лишь подтверждала ее точку зрения. Тем не менее она с удовольствием перенимала его грубую речь.
Я полагаю, что Фэй противоречила самой себе. С одной стороны, она воспринимала Чарли как грубого мужика, который исковеркал ее жизнь, то есть здесь он квалифицировался по половому признаку стопроцентным мужчиной. С другой стороны (и это кажется парадоксальным), она хотела навязать ему свои стандарты и взгляды совершенно не мужские. Кстати, говоря о ее собственных женских качествах, следует отметить явные недостатки.
Она не любила домашнюю работу, потому что хозяйственные хлопоты заставляли ее чувствовать себя зависимой женщиной. Это было для нее невыносимо. Неудивительно, что Чарли отказывался помогать ей в домашних делах – если она находила их противными для себя, то почему он должен был делать что-то вместо нее? Сам он относился к домашним хлопотам спокойно и в данном случае лишь реагировал на тот подтекст, который она вкладывала в эту работу. Фэй утверждала, что домашний труд являлся обязанностью людей второго сорта, слуг, горничных и прочих малообразованных неудачников. Она постоянно пыталась переложить свои дела на мужа. Например, моя сестра стеснялась покупать себе «тампакс», это стало бы еще одним доказательством того, что она женщина. Поэтому Фэй посылала за тампонами Чарли. А он, возвращаясь домой, колотил или ругал ее.
Лично меня домашний труд не раздражал. Я считал его работой, а не символом. Мне нужно было как-то оплачивать питание и кров, возмещая затраты косвенным образом. Здесь речь шла о банальной справедливости. Условия проживания в доме Хьюмов были идеальными. Я не встречал ничего подобного ни до, ни после этого. Мне нравилось играть с их детьми и возиться с животными. Мне нравилось разводить огонь в камине и есть барбекю. А чем уборка кухни отличалась от работы на заводе? Или в мастерской по вулканизации шин?
Еще одной странностью Фэй была ее убежденность в том, что дом принадлежал только ей, а Чарли, супруг, это просто чужак, который приходил, сидел в кресле и уходил, оставляя кресло грязным. Она напрочь отказывалась признавать, что за дом и мебель платил Чарли. Возможно, это было притворство, какая-то хитрая поза для поддержания идеи о ее материальной независимости. Ей просто хотелось иметь свои владения. Мне кажется, в глубине души Фэй знала, что без Чарли и его денег она никогда не обзавелась бы таким особняком. Но, как и в случае пьянства, ее личное мнение соответствовало ее выгоде и всячески поддерживалось на публике. Она даже Чарли внушала, что дом являлся ее собственностью… А что оставалось ему? Офис на заводе, где он засиживался по вечерам, плюс сам завод… и участок вокруг дома, с голым невозделанным полем.
Удивительно, но Чарли принимал ее слова с фатальной обреченностью. Во-первых, он уступал ей в красноречии. Во-вторых, как мне кажется после дедуктивного анализа, он считал ее интеллигентной образованной женщиной. Чарли мог спорить с ней о чем угодно, но он всегда признавал ее правоту. Она была для него в чем-то сродни газетам или книгам: он мог ворчать на них, насмехаться над ними, но в конечном счете их мнение являлось для Чарли истиной в последней инстанции. Он не был тверд в своих убеждениях и под нажимом Фэй причислял себя к классу сельских провинциалов.
А взять, к примеру, их друзей! Этих Энтайлов. Они оба, Гвен и Нат, имели высшее образование, то есть разделяли интересы Фэй к вопросам культуры. В окружении моей сестры наконец появился умный деликатный мужчина, который умел вести научные дискуссии. Не сельские разговоры и деловые обсуждения, а дискуссии по истории, например о средневековых религиозных сектах. Фэй и Энтайлы могли общаться друг с другом. Их позиция по отношению к Чарли описывалась пропорцией три к одному. Естественно, он слушал их какое-то время, затем уходил в свою студию и брался за бумажную работу. Это повторялось не только с Энтайлами, но и с Файнбергами, и с Меританами, и всеми остальными: художниками, модельерами одежды и людьми с научными степенями. Эти интеллектуалы приезжали к Хьюмам, но были собеседниками Фэй – Фэй, а не Чарли.

(восемь)

Они запускали воздушных змеев целый час. Его змей оторвался от земли и завис, не падая и не взлетая выше. Чарли бежал по пастбищу, шлепая по лужам и скользя по влажной земле. Он разматывал шнур, но проклятый змей оставался на той же высоте. Только теперь бечевка тянулась почти параллельно земле.
Фэй выбежала из-за конюшни. Ее змей поднимался все выше. Она мчалась с огромной скоростью, как жук-водомер на пруду. Остановившись у ограды, она повернулась и посмотрела вверх. Поначалу никто ничего не увидел. Змей поднялся на такую высоту, что какое-то время они не могли отыскать его в небе. Но он парил над их головами, словно небесное тело, освободившееся от оков земного притяжения.
Дети кричали и просили подержать бечевку. Они укоряли Фэй за то, что она не позволила им управлять взлетевшим змеем, и в то же время восхищались ее успехом. Восторг и обида… А он стоял, задыхаясь, и держал в руках провисший шнур. Передав бечевку детям, Фэй сунула руки в карманы и подошла к нему.
– Чарли, – с улыбкой сказала она. – Давай, я привяжу тебя  к шнуру и запущу куда-нибудь в небо.
Эти слова наполнили его гневом, ужасным гневом. В то же время после неудачного запуска змея он чувствовал себя разбитым и обессиленным. Он даже не стал ругаться. Не найдя подходящего ответа, Чарли повернулся к ней спиной и зашагал в направлении дома.
– Что-то не так? – крикнула Фэй. – Опять бесишься?
Он по-прежнему молчал, задыхаясь от тоски и безнадежности. Внезапно ему захотелось умереть. В этот миг он охотно отдал бы себя в руки смерти.
– Ты что, не понимаешь шуток? – подбежав к нему, спросила Фэй. – Ой, что это с тобой? Ты плохо выглядишь.
Подняв руку, она прикоснулась к его лбу – унизительный жест, словно он был ребенком.
– Может, у тебя простуда? Почему ты так расстроился?
– Не знаю, – ответил он.
– Помнишь тот день, когда мы купили уток? – шагая рядом с ним, спросила Фэй. – Ты вошел в загон и начал кормить их. А я стояла снаружи, наблюдая за тобой. И потом у меня почему-то вырвалось замечание, что ты тоже похож на утку и что я с удовольствием оставила бы тебя вместе с ними за проволочной сеткой. Неужели ты все еще помнишь о той шутке и сейчас вспомнил опять из-за моих слов о шнуре? Я знаю, что ты тогда расстроился. Это была ужасная глупость. Не понимаю, зачем я говорю тебе такие вещи. Просто болтаю, что в голову приходит.
Схватив Чарли за руку, она повернула его к себе.
– Ты же знаешь, что я не хотела обидеть тебя. Не злись. Забудь об этом. Ладно?
– Оставь меня в покое, – отдернув руку, крикнул он.
– Не надо так. Пожалуйста. Лучше поиграй со мной в бадминтон… Сегодня вечером к нам приедут Энтайлы, и если не поиграть сейчас, то потом у нас не будет времени. А на завтра у меня намечена поездка в город. Давай немного развеемся. Хотя бы чуть-чуть.
– Я устал и плохо себя чувствую, – ответил он.
– Игра поднимет тебе настроение, – заверила Фэй. – Я сейчас вернусь.
Она побежала через поле к дому. К тому времени, когда он подошел к размеченной площадке, Фэй уже стояла там, держа в руках четыре ракетки и волан. Дети увидели ее и закричали:
– Мы тоже хотим поиграть! Подождите нас!
Они помчались к Фэй и, толкая друг друга, забрали свои ракетки. Затем он и Бонни встали на одной стороне площадки, а Фэй и Элси на другой. Чарли казалось, что его руки налиты свинцом. Он чувствовал себя таким уставшим, что с трудом отбивал волан. В конце концов, отбегая назад, чтобы принять подачу, он оступился и начал падать. Его ноги заплелись и перестали гнуться. Он повалился на спину. Дети с криком поспешили к нему. Фэй осталась стоять на месте, с интересом наблюдая за лежавшим мужем.
– Я в порядке, – прохрипел он, поднимаясь с земли.
Его ракетка сломалась пополам. Он стоял, держа в руках обломки, и пытался отдышаться. Грудь болела, словно легкие проткнула кость.
– В доме есть еще одна ракетка, – сказала Фэй со своей половины площадки. – Помнишь, О’Нейлы забыли забрать ее после игры. Она в твоей студии, в картонной коробке.
Чарли побрел в дом, с трудом нашел ракетку и, возвращаясь на поле, почувствовал головокружение. Ноги гнулись под ним, словно были сделаны из дешевого пластика. «Из той дряни, которую используют для изготовления бесплатных игрушек, – подумал он. – Их потом еще раздают в универсамах в целлофановых пакетах…» Затем он упал. Ладони погрузились в рыхлую землю. Он сжимал ее пальцами, рвал и подминал под себя. Он пил и ел ее, давясь сырым запахом. Внезапно дыхание прервалось. Он не мог вместить этот запах в свои легкие. Тьма заполнила глаза.

Когда сознание вернулось, Чарли понял, что лежит в постели. Руки, тело и лицо дрожали. Ладони на белом покрывале казались розовыми копытцами. «Я стал свиньей, – подумал он. – Они превратили меня в хряка. Теперь я буду визжать и хрюкать». Он попытался завизжать, но с губ сорвался лишь сдавленный стон. Рядом с ним появилась фигура, его шурин Джек Исидор. Он был одет в матерчатый жакет и мешковатые коричневые брюки. На спине болтался пустой рюкзак. Подбородок и щеки покрывала щетина.
– Ты получил удар, – сказал Джек.
– Что? – прошептал Чарли.
Неужели он подрался с кем-то?
– У тебя был сердечный приступ, – пояснил шурин и вывалил ему целую кучу анатомических подробностей.
Затем он ушел. Его место заняла сиделка, а позже ее сменил доктор.
– Ну и как я? – спросил Чарли. – Песок еще не сыпется? Старые кости еще поскрипят?
– Вы в хорошей форме, – ответил доктор и, сняв стетоскоп, ушел.
Какое-то время Чарли в одиночестве лежал на спине и с нетерпением ждал, когда кто-нибудь придет в палату. Наконец доктор вернулся.
– Послушайте, – торопливо прошептал Чарли. – Это жена довела меня до приступа. Она с самого начала замышляла такой план. Ей нужен дом и завод, а единственный путь к ним лежит через мой труп. Вот она и устроила так, чтобы меня хватил удар. Надеялась, что я умру.
Доктор молча слушал, склонившись над ним.
– Я убью эту суку, – добавил Чарли. – Черт бы ее побрал.
Доктор кивнул и вышел из комнаты.
Долгое время, возможно несколько дней, он наблюдал за тем, как комната темнела, светлела и снова темнела. Его брили и обтирали губкой, смоченной в теплой воде. Медицинские сестры кормили его и выносили мочу. Однажды в комнату вошли несколько важных мужчин и, стоя над ним, поговорили о состоянии его здоровья.
Наконец рядом с постелью появилась Фэй. Она была в синем плаще, юбке из плотной ткани, колготках и остроносых итальянских туфлях. Ее лицо выглядело изжелта-бледным, как часто бывало по утрам. Желтыми были даже ее глаза и волосы. Когда она склоняла голову, на шее появлялись морщинки. Она держала в руках большую кожаную сумку. «Новую сумку», – подумал Чарли, почувствовав острый запах кожи.
Увидев жену, он заплакал. Предательские слезы проложили теплые дорожки по щекам. Фэй достала из сумки салфетку и, пригнувшись, вытерла его лицо. На пол посыпались какие-то вещи. От ее грубоватых прикосновений кожа начала наливаться жаром.
– Я болен, – погладив ее руку, прошептал Чарли.
– Девочки слепили для тебя пепельницу, – сказала она. – Я обожгу ее в печи и привезу в ближайшие дни.
Голос Фэй звучал очень хрипло. Похоже, она стала много курить. И она даже не пыталась прочистить горло, как делала это раньше.
– Может, тебе что-то принести? Твою зубную щетку? Или пижаму? Врачи пока не разрешают привозить тебе фрукты. Вот твоя почта. Почитаешь на досуге.
Она положила на покрывало небольшую пачку писем рядом с правой рукой.
– Все пишут и волнуются о тебе. Даже твоя тетка из Вашингтона. С колли все в порядке. Дети скучают, но я говорю им, что бояться нечего. Конь здоров, а вот одна овца околела. Мы попросили Тома Сибли помочь нам, и он отвез ее на грузовике к ветеринару.
Фэй повернула голову и посмотрела на него.
– Как там мой завод? – спросил он.
– Все шлют тебе наилучшие пожелания. Ждут, когда ты выздоровеешь. Одним словом, дела идут нормально.
На следующей неделе его посчитали настолько окрепшим, что ему было позволено сесть и выпить стакан молока через гнутую стеклянную трубку. Чарли усадили в коляску, подперли подушками и вывезли на солнечный свет. Сестра покатала его по извилистым аллеям парка. Позже к нему приезжали родные и друзья, Фэй и дети, парни с завода и ближайшие соседи.
Однажды Чарли лежал в солярии, греясь под солнцем за двойными окнами. Приоткрыв глаза, он увидел, что к нему идут Натан и Гвен Энтайлы. Они приехали повидаться с ним и привезли ему крем после бритья. Он взглянул на наклейку. Крем был сделан в Англии.
– Спасибо, – сказал он.
– Что привезти вам в следующий раз? – спросил Нат. – Может, что-то нужно?
– Да, – ответил Чарли. – Несколько номеров «Воскресных хроник».
– Сделаем, – пообещал Энтайл.
– Как там хозяйство? Как мой дом?
– Неплохо было бы скосить траву, – ответил Энтайл. – А так все в порядке.
– Если хотите, Нат поможет, – сказала Гвен.
– Фэй сама управится, – возразил ей Чарли.
Затем он подумал о сорняках, почти пустой канистре с керосином и о том, что газонокосилку давно уже никто не заводил. У нее могут быть проблемы с карбюратором. – Натан, вы помогите ей с техникой. Вряд ли косилка будет заводиться после долгого простоя.
– Доктора говорят, что вы идете на поправку, – сказала Гвен. – Но вам придется остаться здесь еще какое-то время. Это нужно для восстановления сил.
– Я понимаю, – ответил он.
– Они поправят вам здоровье, – пообещала Гвен. – Думаю, вас скоро выпишут. Здесь работают хорошие специалисты, и госпиталь считается одним из лучших в штате.
Чарли молча кивнул.
– У вас тут в Сан-Франциско холодно, – сказал Энтайл. – Туман. Но, в отличие от Пойнт-Рейс, почти нет ветра.
– Как держится Фэй? – спросил Чарли.
– Она очень сильная женщина, – ответила Гвен.
– Да, сильная, – подтвердил Натан.
– Дорога сюда из Пойнт-Рейс очень нелегкая, – сказала Гвен. – Особенно с детьми в машине.
– Это верно, – согласился Чарли. – Почти восемьдесят миль.
– И она приезжает каждый день, – напомнил Нат.
Чарли молча кивнул.
– К вам не всегда пускают, – добавила Гвен. – Но Фэй все равно сажает детей на заднее сиденье и приезжает сюда.
– А с домом как? – спросил Чарли. – Как она справляется с таким большим особняком?
– Фэй говорила мне, что ей тревожно по ночам, – ответила Гвен. – Ее мучают кошмары. Она больше не сажает собаку на цепь и укладывает девочек спать в своей постели. Поначалу Фэй решила запирать все наружные двери, но доктор Эндрюс сказал, что если она позволит себе эту слабость, то потом уже никогда не избавится от паранойи. В конечном счете ей удалось перебороть свои страхи, и теперь она принципиально не закрывает двери на замок.
– В нашем доме десять дверей, – задумчиво произнес Чарли.
– Верно, десять, – согласилась Гвен.
– Три ведут в гостиную. Одна в общую комнату. Три в наши спальни. Это уже семь. Две двери в детских комнатах. Итого девять. Значит, больше десяти. Две двери в коридорах… по одной с каждой стороны дома.
– Значит, одиннадцать, – сказала Гвен.
– Еще одна в мастерской, – добавил Чарли.
– Двенадцать.
– В моем кабинете нет наружной двери. То есть точно двенадцать. И по крайней мере одна из них всегда открыта настежь, чтобы выпускать тепло наружу.
– У Фэй работящий брат, – сказала Гвен. – Он ей очень помогает. Покупает продукты и все время что-то делает по дому.
– Верно, – сказал Чарли. – Я почему-то постоянно забываю о нем. Если что-нибудь случится, он будет рядом с ними и окажет поддержку.
Он все время тревожился, что Фэй и дети оставались одни в большом доме беспомощные и беззащитные. Там теперь жил Джек, но никто из Энтайлов не считал, что в доме есть настоящий мужчина. Похоже, Фэй чувствовала то же самое. Но как бы там ни было, Джек взял на себя домашнюю работу, сняв часть бремени с Фэй, иначе она сломалась бы от навалившихся забот.
– Она не говорила вам о финансовых затруднениях? – спросил Чарли. – По идее, их не должно быть, у нас на счетах лежит приличная сумма. Надеюсь, что моя страховка оплатит все расходы на лечение.
– Мне кажется, она не стеснена в деньгах, – ответила Гвен. – Во всяком случае мы не слышали от нее жалоб по этому поводу.
– У нее в Мэйфер открыт особый счет, который она оплачивает каждую неделю, – с улыбкой сказал Нат.
– Фэй быстро тратит деньги, – согласился Чарли.
– Кажется, она все делает правильно, – ответил Энтайл.
– Вы напомните ей о счетах за дом.
– У нее собралась уже целая коробка, – сказала Гвен. – Она показывала мне ее в вашей студии. Фэй не может разобраться, по каким счетам платить.
– Обычно это делаю я, – проворчал Чарли. – Передайте ей, чтобы она оплатила счета за коммунальные услуги. Их всегда нужно оплачивать первыми, в начале месяца.
– Нет проблем, – ответил Нат. – Передадим. В любом случае пени не будут большими, даже если она опоздает с оплатой.
– Это как сказать, – возразил Чарли. Надеюсь, что моя госпитализация не затянется надолго.
– В случае затруднений она может взять ссуду в банке, – добавила Гвен.
– В принципе, может. Но этого не стоит делать. У нас хватает денег. Если только она уже не растранжирила их.
– Фэй разумная женщина, – сказал Нат. – По крайней мере, она производит такое впечатление.
– Верно, – согласился Чарли. – В минуты опасности она лучшая из лучших. Как-то раз мы выехали на парусной лодке в Томалес-Бей, и нас начало подтапливать. Насос не работал. Вода прибывала. Фэй взяла управление на себя, пока я вычерпывал воду вручную. Она вообще не испугалась. Хотя еще немного, и мы пошли бы ко дну.
– Вы уже рассказывали нам об этом, – кивнув, заметила Гвен.
– У нас много друзей, – сказал Чарли. – Фей может обратиться за помощью к любому из них. А если у нее случится что-нибудь в дороге, она просто остановит первую встречную машину.
– Многие женщины так поступают, – поддакнул Нат. – Что им еще остается? Они не умеют менять колеса.
– Фэй даже и не попытается. Она за пару минут заставит кого-то выполнить эту работу. Чтобы она меняла колесо? Да в жизни этого не будет!
– Тем не менее она прекрасно водит машину, – сказал Нат.
– Да, она неплохой водитель. Ей нравится быстрая езда. Фэй хорошо делает все, что ей нравится. Но если Фэй считает работу грязной или недостойной себя, то заставляет выполнять ее кого-нибудь другого. Я никогда не видел, чтобы она занималась нелюбимым делом. Это ее философия. Вам должны быть известны люди с таким характером. Ведь вы всегда говорите с ней о психологии.
– Однако она приезжает к вам в госпиталь, – возразила Гвен. – В такой поездке нет ничего приятного.
– Почему? Езда ей нравится. Знаете, что она никогда не будет делать? Заботиться о ком-нибудь. Фэй думает только о самой себе. Все остальные должны выполнять ее желания.
– Ну, я бы так не сказала, – фыркнула Гвен.
– Не спорьте со мной, когда речь идет о моей жене, – произнес Чарли. – Я знаю ее как никто другой. Мы женаты уже почти семь лет. Фэй считает всех людей своими потенциальными слугами. Кем бы они ни были, это просто слуги. Я слуга. Ее брат слуга. Не сомневаюсь, что она использует и вас. Сидит себе в кресле, пока вы делаете за нее какую-то работу.
В солярий вошел доктор и сказал, что Энтайлам пора уходить. Или это была медсестра? Чарли видел лишь фигуру в белом халате. И он слышал их разговор. Энтайлы попрощались и ушли. После этого он снова лежал в одиночестве и думал.
На протяжении следующих недель его несколько раз навещала Фэй с детьми, с Джеком или с друзьями. Однажды к нему снова зашел Нат Энтайл. Он пояснил, что отвез Гвен к дантисту в Сан-Франциско и решил между делом повидаться с Хьюмом.
– Где находится этот госпиталь? – спросил его Чарли. – В каком районе города?
– На углу Парнассас и Четвертой улицы. Фасад выходит прямо на пляж. Само здание расположено на холме, который возвышается над парком «Золотые Ворота». До него рукой подать.
– Понятно. Я видел дома, но не узнал этой части города. Прежде мне доводилось бывать только в деловых кварталах Сан-Франциско. А та зелень, которую видно из окон, это и есть тот парк?
– Начало парка, – ответил Энтайл.
Помолчав немного, Чарли мрачно спросил:
– Скажите, а Фэй уже начала заставлять вас работать вместо нее?
– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, – осторожно ответил Натан. – Мы с Гвен помогаем ей чем можем. Эти небольшие услуги не составляют большого труда и приятны для нас. Мы же ваши друзья.
– Не позволяйте ей садиться вам на шею.
– Помогать попавшим в беду вполне естественно для цивилизованных людей. Но, конечно, всему есть предел. Мы с Гвен понимаем, что Фэй бывает очень импульсивной. Но тут ничего не поделаешь. Она родилась такой. И говорит все начистоту.
– У нее ум ребенка. Она хочет каждую вещь, до которой может дотянуться. Фэй не понимает слова «нет».
Нат благоразумно промолчал.
– Вас это не смущает? – спросил Чарли. – Мои слова? О господи! Я просто не хочу, чтобы вы носились как угорелый и выполняли ее сумасбродные желания. Не позволяйте ей лишать вас уважения к себе. И никогда не соглашайтесь делать женскую работу. Это позор для мужчины.
– Я понял, – тихо сказал Нат.
– Извините, если я чем-то обидел вас.
– Нет-нет. Все нормально.
– Я предупреждаю вас, Нат. Она притягательная личность. Люди тянутся к ней, как мотыльки на огонь. Я не желаю ей зла, потому что люблю ее. Если бы у меня был еще один шанс, то я бы снова женился на Фэй.
«Нет, – подумал он. – Если бы у меня появился шанс, я убил бы ее. И, как только меня выпустят из госпиталя, она получит свое. Я убью эту сучку».
– Черт с ней, – сказал он вслух.
– Все будет хорошо, – с улыбкой ответил Энтайл.
– Нет, мой друг. Хорошо уже не будет. Фэй – это голодная прожорливая сучка. Она сожрала меня живьем! Если я вернусь домой, то порву ее на части. Вспомните вашу первую реакцию на встречу с ней. Я ведь все знаю. Вы сказали Бетти Хейнц, что Фэй самодовольная эгоистичная дура и что она вам совершенно не понравилась.
– Во-первых, я говорил о ней с Мэри Вулден, а не с Бетти Хейнц, – возразил ему Нат. – Во-вторых, моя реакция была вызвана силой и яркостью ее натуры. Да, поначалу я воспринял ее как амбициозную и эгоистичную женщину. Но затем мы устранили это недоразумение.
– О, вы задели Фэй до глубины души, – с усмешкой сказал Чарли. – Она не могла позволить вам вырваться из ее когтистых лап.
– Мы без труда восстановили дружеские и равноправные отношения, Гвен и я знаем рамки приличия и не собираемся как-либо их нарушать. Но нам нравится компания Фэй. Нам нравятся ваши дети и дом… Мы с удовольствием приезжаем к вам в гости.
Чарли молча кивнул.
– Хотя я понимаю, что вы хотите сказать, – добавил Энтайл.
– В любом случае это уже не важно, – проворчал Чарли. – Когда я выберусь отсюда, то убью ее. И меня не волнует, что кто-то узнает о моих намерениях. Если хотите, можете передать эти слова шерифу. Ей не спрятаться за его спиной. Она рассказывала вам, что я избил ее однажды?
Нат кивнул.
– Фэй всегда выставляет меня человеком, избивающим свою жену, – продолжил Чарли. – Только мне теперь все равно. Она может подать на меня в суд и притащить туда своего психоаналитика, которому платит по двадцать баксов в час. Пусть он талдычит о том, что меня снедает враждебность, что я завидую ее утонченности и изысканному вкусу. Меня эта чушь не волнует. Я и плевка не дам за его ученое мнение. Мне теперь важна лишь судьба моих девочек. Не знаю, увижу ли их снова… Иногда я не верю, что вернусь домой. Я вам это честно говорю. Хотя детей она привозит регулярно.
– Да. Она привозит их к вам почти каждую неделю.
– Я никогда не выйду из этого госпиталя, – прошептал Чарли. – Мне конец.
– Вы выйдете здоровым и окрепшим…
– Передайте Фэй, что я знаю о ее планах. Но меня они не волнуют. Скажите ей, что мне все равно. Я плевал на ее хитрые затеи. Она может забрать себе дом. Она может снова выйти замуж за кого захочет. Может делать все, что ей угодно.
– Вот увидите, вам скоро станет лучше, – сказал Нат, похлопав его по руке.
– Нет, – ответил Чарли. – Лучше мне уже не будет.

(девять)

Вечером Натан Энтайл сидел за кухонным столом арендованного ими дома и выполнял очередное задание, Гвен смотрела многосерийный сериал «Плэйхауз 90». Чтобы уменьшить звук телевизора, он прикрыл дверь в гостиную. Плита пылала жаром, согревая комнату. Рядом с ним стояла чашка с остывшим кофе. Он увлекся изучением темы и забыл о ней. Внезапно дверь распахнулась настежь. Краем глаза он увидел, что к нему подходит Гвен.
– В чем дело? – бросив авторучку на стол, спросил он у жены.
– Позвонила Фэй Хьюм, – ответила Гвен. – Она хочет поговорить с тобой.
Он не слышал звонка.
– Что ей нужно?
Во время их последней встречи он специально подчеркнул, что эту неделю будет готовиться к предстоящему экзамену. Нат действительно проводил все свободное время в публичной библиотеке Сан-Рафаэля.
– Фэй получила уведомление из банка и не может понять, как оно согласуется с корешками квитанций, – ответила Гвен.
– То есть она хочет, чтобы кто-то из нас приехал к ней и помог разобраться со счетами?
– Да.
– Передай ей, что мы не можем.
– Лучше я съезжу. А Фэй скажу, что ты готовишься к экзамену.
– Она и так об этом знает.
Взяв авторучку со стола, он вернулся к изучению конспектов.
– Да, она сказала, что ты упоминал об экзамене, – подтвердила Гвен. – Она подумала, что, может быть, я смогу приехать. Фэй не разбирается в финансовых вопросах. Ты же знаешь, у нее всегда были проблемы с подсчетом денег.
– А почему ей не поможет брат?
– Он же слабоумный!
– Ладно. Езжай. – Нат знал, что его жена разбирается в счетах не лучше Фэй. – Ну, что ты смотришь на меня? – спросил он с внезапным раздражением. – Ты же знаешь, что мне нужно учиться. Я не могу тратить время на нее!
– Она сказала, что заедет за тобой, – смущенно ответила Гвен. – Мне действительно кажется, что тебе нужно съездить и помочь ей со счетами. Это займет не больше получаса. Она обещала, что накормит тебя сандвичами. Пожалуйста, Нат. Я думаю, что тебе лучше съездить.
– Почему?
– Ну, ей очень одиноко вечерами. Она переживает из-за Чарли. Знаешь, сколько нервов она тратит с ним в госпитале. Я думаю, счета – это повод, чтобы кто-то приехал и пообщался с ней. Фэй просто нуждается в компании. Она начала посещать своего аналитика по три раза в неделю. Ты слышал об этом?
– Да, – ответил он, уставившись в конспект.
Однако Гвен не уходила.
– Что еще? – спросил он. – Неужели Фэй ждет моего ответа?
– Угу.
– Ладно. Скажи ей, что я поеду. Но только в том случае, если она заберет меня и потом привезет обратно.
– Конечно привезет, – заверила его Гвен. – Фэй такая милая. И там работы на пятнадцать минут. Ты с этой математикой в один момент управишься.
Она вышла из комнаты, и Нат услышал ее голос в гостиной. Она сказала Фэй, что он с радостью поможет ей со счетами.
«Если это лишь повод для общения, то почему она не пригласила Гвен, – подумал он. – Не потому ли, что ей хочется особой компании? И если это действительно повод, то, судя по всему, она решила убить двух зайцев сразу: использовать его не только для «общения», но и для проверки счетов. Довольно эффективно. Два удовольствия сразу».
Отложив конспекты в сторону, он прошел в гостиную и вытащил из шкафа костюм.
– Мне кажется, тебе не хочется ехать к ней, – сказала Гвен, когда они стояли у дверей дома.
Натан смотрел на поворот, из-за которого должен был появиться «Бьюик».
– Я по горло занят учебой, – ответил он.
– Ты и раньше бывал занятым, но все же выполнял ее просьбы.
– Видишь ли, я погрузился в тему и не хотел отвлекаться…
Она была права. За его нежеланием стояло нечто большее.
Услышав гудок машины, Натан торопливо спустился по ступеням, Фэй приоткрыла дверцу и весело крикнула:
– Какой вы милый и добрый. Я знаю, вам нужно готовиться к экзамену. Но моя просьба не задержит вас надолго.
Когда он сел рядом с ней, Фэй выехала на дорогу и лукаво сказала:
– На самом деле я могла бы справиться сама. Похоже, проблема возникла из-за путаницы в счетах. Я сейчас вспомнила, что забыла отметить квитанцию за услуги химчистки в Петалуме. Чек на сто долларов.
– Понятно, – ответил Натан.
Ему не хотелось разговаривать. Он смотрел на темные деревья, мелькавшие за окном. Фэй прекрасно вела машину. «Бьюик» плавно вписывался в каждый поворот.
– Вы все еще думаете об учебе?
– Отчасти да.
– Помогите мне разобраться с банковским уведомлением, и я тут же верну вас домой. Клянусь, это не займет много времени. Я долго колебалась, прежде чем позвонила вам. Фактически мне очень не хотелось беспокоить вас и отрывать от занятий.
«Почему она не упоминает о Гвен, – подумал Натан. – Возможно, она знает, что моя жена не компетентна в таких вопросах. Ох, зря я это делаю». Однажды, находясь в гостях у Фэй, он случайно увидел чек, лежавший на кофейном столике в гостиной. Чек был из магазина детской одежды в Сан-Рафаэле. Сумма ошеломила Натана. Ее хватило бы на оплату всех счетов, которые он и Гвен получали за месяц. А это были всего лишь покупки для двух маленьких девочек.
После того как Гвен начала подрабатывать два дня в неделю в Сан-Ансельмо, их семейный доход приблизился к двумстам долларов в месяц. Вполне достаточно для семьи молодоженов. Но для Хьюмов двести долларов ничего не значили. Фэй платила своему аналитику примерно такую же сумму. А ведь были счета за электричество и другие услуги. Деньги, которые обеспечивали их образ жизни. «И теперь она хочет, чтобы я проверил все квитанции за этот месяц, – подумал Натан. – Мне придется учесть каждый чек. Увидеть размах ее тщеславия и бесполезные траты, узнать о купленных вещах, в которых они не нуждаются…»
Как-то раз они с Гвен приехали на ужин к Хьюмам, и он заметил, что Фэй отдала собаке большой кусок мяса с костью, который она разморозила вместе с остальным набором для стейка. Тот просто не помещался на гриль для барбекю. Едва сдержав возмущение, Нат спросил ее, почему она не вернула этот отличный кусок мяса в холодильник, чтобы использовать его на следующий день. Фэй с недоумением взглянула на него и сказала:
– Я не терплю остатков. Супов и каш на дне кастрюль. Все, что остается после ужина, идет в миску собаки. А то, что она не ест, выбрасывается в мусор.
Он видел в ведре на кухне копченых устриц и остатки артишоков. Собака их не ела.
Отогнав от себя воспоминания, Натан решил поддержать разговор.
– При каждой оплате счетов сохраняйте корешки от квитанций.
– Да, я стараюсь это делать, – ответила она. – Иногда у меня бывает так, что сумма выписанных чеков превышает мой банковский счет на двести-триста долларов. Но эти чеки всегда оплачиваются и никогда не отсылаются обратно. Просто меня ставят в известность, и все. Они знают, что я верну им эти деньги. Бог мой! Если бы они не приняли хотя бы один чек, я больше не стала бы иметь с ними дела. Я подняла бы такой скандал, что они запомнили бы его на долгие века.
– Если у человека заканчиваются деньги на счете, банк обязан отсылать его чеки назад, – сказал Натан.
– Почему?
– Потому что так положено.
– Положено? – со смехом спросила она. – Куда положено? И кем положено? Вы хотите сказать, что это правило распространяется на всех? И даже на меня?
Он пожал плечами и вновь погрузился в молчание.
– Что это вы затихли? – спросила Фэй.
– Конечно, вам они простят любые промахи, – проворчал Натан. – Но если я превышу счет хотя бы десятку, – они отошлют мой чек обратно.
– И знаете почему? – спросила она.
– Почему?
– Потому что они не знают вас. Они никогда не слышали вашего имени.
Он повернулся и посмотрел на Фэй. Ее лицо было серьезным. Она внимательно следила за дорогой.
– Ладно, – с жесткой иронией ответил Натан. – Это просто моя цена за статус «пустого места». За то, что я не являюсь заметной персоной в обществе.
– А знаете, почему я заметная персона в нашем обществе? – спросила Фэй. – Я делаю для него больше, чем кто-либо другой. Когда местные активисты решили избавиться от директора начальной школы, я поехала в Сан-Рафаэль, наняла адвоката, и он, полистав законы, нашел, что директора Пэнса можно уволить вопреки трудовому договору. Нам было предложено шесть или семь способов.
– Я рад за вас, – хмыкнув, произнес Натан.
– Не нужно иронизировать. В свое время я составила петицию об устройстве уличного освещения и распространила ее среди местного населения. Когда мы переехали сюда, в Дрейкз-Лендинг не было ни одного фонаря. Я столкнулась с разобщенностью общества, и мне пришлось собирать вокруг себя активных людей. И именно благодаря нашим усилиям старую пожарную станцию разобрали и построили новую.
– У меня просто нет слов, – съязвил Натан.
Она бросила на него быстрый взгляд и спросила:
– Почему вы так говорите?
– Если верить вам, то это вы и только вы насадили здесь плоды цивилизации.
– А чем вы так возмущены?
– Я не возмущен, но мне не нравится, что вы приписываете себе все достижения местного муниципалитета.
Фэй не стала отвечать на его выпад. Казалось, что она немного поникла. Однако позже, когда «Бьюик» свернул на усаженную кипарисами подъездную дорожку, она сказала:
– Вы зря ополчились на меня. Я знаю, как вы относитесь ко мне. Вы думаете, что я легкомысленная эгоистка, безразличная к жизни других людей. Но я действительно немало потрудилась для процветания Дрейкз-Лендинг. А вы что сделали для этого края с тех пор, как переехали сюда?
Фэй произносила слова с подчеркнутым спокойствием, но было видно, что она расстроена.
– Ну же? Я жду вашего ответа.
«Чарли не ошибся, – подумал Натан. – Он говорил о ней правду. По крайней мере верно то, что Фэй ведет себя как трехлетний ребенок. Ее нахальная самоуверенность граничит с детским простодушием. Но тогда почему я здесь?»
– Хотите вернуться? – спросила Фэй.
Остановив машину, она включила заднюю скорость, визжа тормозами промчалась по дорожке, лихо развернула машину и при повороте едва не сбила столб с почтовым ящиком. Натан автоматически напрягся, ожидая удара.
– Я отвезу вас обратно, – заявила она. Свернув на трассу, Фэй переключила скорость. – А то получается, что вы не хотите, а я заставляю вас помогать мне. Между прочим, вы сами согласились.
Натан сказал так, как если бы разговаривал с рассерженным ребенком:
– Фэй, давайте поедем к вам и разберемся со счетами.
К его удивлению, она сердито закричала:
– Да при чем тут счета? Пошли вы к черту! – Ее голос дрожал. – Эти счета мне и даром не нужны. Плевала я на них с высокой колокольни. Чарли когда-нибудь вернется и оплатит их. Меня они не касаются. Я просто хотела, чтобы вы приехали и избавили меня от одиночества. Бог мой!
Она была готова расплакаться.
– Чарли в госпитале уже больше месяца, и я схожу ума, сидя дома одна. Меня бесит такая жизнь. Со мной лишь капризные дети и мой слабоумный брат. Тоже еще фрукт, я вам скажу…
Фэй говорила с таким отчаянием, с такой эмоциональной и физической опустошенностью, что он был потрясен. Этот крик души не вязался с ее ухоженным видом, с ее стройным, легким и немного неразвитым телом. Затем она зашлась хриплым и надрывным кашлем. Казалось, что рядом с ним сидел мужчина.
– С некоторых пор я выкуриваю в день по три пачки «LM», – пояснила она. – Бог мой! Я никогда в жизни не курила так много! Неудивительно, что я теряю вес. Кошмар!
В ее голосе появились нотки сарказма.
– За что я плачу три сотни в месяц этому захолустному психиатру? Этой ослиной заднице…
– Успокойтесь, Фэй, – сказал Натан. – Сейчас мы поедем к вам, посмотрим счета, выпьем чего-нибудь крепкого или по чашке кофе, а затем я вернусь к своим занятиям.
– Почему же вы не взяли ваши книги с собой?
– Я думал, что еду решать ваши финансовые проблемы.
– Господи! – ответила она. – Я за всю свою жизнь не наговорила столько нелепостей. – Она смущенно улыбнулась. Вы просто не представляете себе, сколько вариантов я перебрала, чтобы пригласить вас ко мне без вашей жены. Ей следовало бы жить в начале века. Только не обижайтесь, что я отзываюсь о ней подобным образом.
Замедлив скорость и убрав одну руку с руля, она повернулась к нему и прикоснулась пальцами к его щеке.
– Вы мой кумир с тех самых пор, как я впервые увидела вас. О господи! Я намекала вам об этом несколько раз. Помните тот вечер, когда мы начали бороться друг с другом. Зачем, вы думаете, я попросила вас побороться со мной? Наверное, даже Гвен поняла, в чем суть дела. А вы как поступили? Вы швырнули меня на пол и вышли из комнаты, не проявив ко мне никакого интереса. У меня после этого неделю не сходили синяки на попе.
Натан молчал. Голова у него закружилась.
– Бог мой! – сказала она более сдержанно. – Меня еще никогда не тянуло так к мужчине. Мне нравится в вас все. В том числе и этот старый свитер… Где вы с Гвен достали эти свитера? – Не останавливаясь, она продолжала: – И почему вы ездите на велосипедах? Трясетесь над ними как над детьми. Вам что, подарили их родители?
Нат сказал:
– Нет ничего плохого в том, что взрослый человек ездит на велосипеде.
– А вы как-нибудь дадите мне покататься?
– Конечно. Без проблем.
– Это трудно?
– Вы никогда не ездили на велосипеде?
– Нет, – ответила Фэй.
– На моем гоночном имеется переключение скоростей, – начал объяснять Натан. – Он сделан в Англии.
Кажется, что она не слушала его. На ее лице застыло мрачное выражение.
– Послушайте, – сказала она через некоторое время. – Вот вы приедете домой и что расскажете жене? Что я предлагала вам себя как старая шлюха?
– А разве вы предлагали?
– Нет. Конечно нет. Это вы мечтали соблазнить меня. Разве не помните?
Ее голос был пугающе серьезным.
– Вы ведь с этой целью поехали ко мне, не так ли? Но я раскрыла ваш план и не пустила к себе. Я отвезла вас обратно.
Они почти подъезжали к его дому. Натан вдруг понял, что она действительно намерена разорвать с ним отношения.
– Я не позволю вам входить в мой дом без вашей жены, – продолжала Фэй. – Если хотите прийти в гости, то берите ее с собой.
– Какая же вы дура! – возмутился он. – Настоящая стопроцентная дура!
– Что вы сказали? – вскричала она.
– Советую следить за своим языком и думать, о чем вы говорите!
Казалось, что эти слова раздавили ее.
– Не нападайте на меня! – закричала она. – И выбирайте выражения. Почему вы обижаете меня?
Ее тон напомнил голос хнычущей и жалеющей себя девочки. Возможно, она подражала своим детям. Интуиция подсказывала ему, что так оно и есть. Это походило на гремучую смесь насмешки и обмана. Фэй смеялась над ним и хотела посмотреть, как он будет реагировать.
– Я думаю, вы настоящая стерва, – ответил Натан.
Она пугала его своим необузданным нравом. Ему казалось, что в любой момент Фэй может наброситься на него и совершить какое-то насилие. Откуда такой запас энергии и сил? Эта женщина была загадкой.
– Жаль, что вы не воспринимаете меня серьезно, – сказала она и улыбнулась ему дежурной, почти механической улыбкой. – Спасибо, что согласились помочь мне с банковским уведомлением.
Подъехав к его дому, она остановила машину. Фэй явно сердилась и вела себя демонстративно холодно.
– Вы унизили меня, – сказала она ровным голосом. – Я в бешенстве и никогда не прощу вам такого отношения. Черт с вами. Катитесь к своей женушке.
Она склонилась над его коленями и открыла дверь машины.
– Спокойной ночи.
– Пока, – ответил он, выходя из «Бьюика».
Дверь хлопнула. Машина скрылась из виду. Натан, ошеломленный произошедшим, медленно поднялся на крыльцо.

На следующий день Натан позвонил ей не из дома, а из конторы по продаже земельных участков.
– Привет, Фэй, – сказал он. – Надеюсь, я не оторвал вас от дел.
– Нет, – ответила она. – Я не занята.
Ее голос в трубке казался очень свежим и бодрым.
У Натана создалось впечатление, что она привыкла вести свои дела по телефону.
– А это кто? Не тот ли это штрейкбрехер Натан Энтайл?
Ну разве можно сказать, что ей тридцать два года, – подумал Натан.
– Фэй, вы самая грубая из всех известных мне женщин.
– Пошли вы в задницу, – со смехом сказала она. – Решили опять оскорблять меня? Зачем вы звоните? Минутку. Подождите.
Натан услышал, как она бросила трубку на стол и закрыла дверь в гостиную. Вернувшись, она едва не оглушила его громким голосом.
– Я вчера весь вечер размышляла над вашим поведением. Мне непонятна логика мужчин. Что вы вбили себе в голову? И что вы пытаетесь мне навязать?
Похоже, сегодня она находилась в боевом настроении и не собиралась вести серьезных разговоров.
– Вы разрешите мне заехать к вам сегодня вечером? – спросил он, чувствуя нарастающее напряжение. – Ненадолго.
– Можете, – ответила она. – Мне подвезти вас?
– Нет. Я сам доберусь.
Чтобы помочь ему с поездками из дома до Мил-Вэли, где располагалась контора по продаже участков, шеф выделил ему на время старенький «Студебекер».
– А вы приедете с женой? Как там ее зовут? Напомните мне, пожалуйста, имя вашей супруги.
– Увидимся, – ответил он и повесил трубку.
Когда она поняла, кто и почему ей позвонил, ее голос стал отвратительно злым и излишне громким. «Фэй знает, – подумал он. – Мы оба знаем, что случится дальше».
Что мы знаем?
Нам известно, к чему это приведет. Между нами возникли личные отношения. Они не касаются ни моей жены, ни ее супруга.
Зачем я связываюсь с ней и чего хочу? Насколько далеко я согласен зайти, и как далеко согласится зайти Фэй Хьюм?
Возможно, мы оба не знаем.
Затем он спросил себя, стоит ли ввязываться во все это? «У меня прекрасная жена, – подумал он. – И мне нравится Чарли Хьюм. Фэй замужняя женщина. У нее двое детей. Почему же мы тогда?..»
«Потому что я хочу интимных отношений с Фэй Хьюм», – подумал Натан.
Позже, возвращаясь вечером по северо-западной дороге в Марин-Каунти, он пришел к заключению, что Фэй хочет того же самого.

(десять)

Чтобы проведать Чарли и добраться до госпиталя Калифорнийского университета на углу Четвертой улицы и Парнассас, мне пришлось пройти немалый путь и в 6.20 утра сесть на грейхаундский автобус, который делал остановку в Инвернес. В 8.00 я был в Сан-Франциско. Приезжая в этот город, я обычно захожу в библиотеку и читаю новые журналы, затем провожу какие-нибудь исследования и беру книги, необходимые для Чарли. После того как он пережил сердечный приступ, я изучаю кровеносную систему, выписываю из справочников важные сведения и приношу ему статьи для ознакомительного чтения. Каждый раз, когда Чарли видит меня с рюкзаком, наполненным книгами и техническими журналами, он всегда говорит:
– Привет, Исидор! Что новенького о моем сердце?
Первым делом я сообщаю ему информацию, которую узнаю от персонала госпиталя, прежде всего сведения о его состоянии и примерную дату выписки. Мне кажется, он ценит такие отчеты. Без моего вмешательства его снабжали бы щадящими и неточными данными, так что в некоторой мере он полностью зависит от меня. Покончив с научной информацией, я вынимаю блокнот и начинаю знакомить его с ситуацией в Дрейкз-Лендинг. При этом он почти всегда говорит:
– Теперь послушаем новости из нашей усадьбы.
Сегодня я решил сообщить ему кое-что серьезное, поэтому, взглянув в блокнот, сказал:
– Твоя жена вступила во внебрачные отношения с Натаном Энтайлом.
Я хотел продолжить, но Чарли прервал меня.
– Что ты сказал?
– Последние четыре вечера Натан Энтайл приезжал к нам без своей супруги, – ответил я, сверившись с записями. – Он и Фэй вели себя так, что у меня не осталось сомнений, что у них любовный роман.
Мне было неприятно сообщать ему эту информацию. Но я решил держать его в курсе домашних событий. Я просто выполнял свой долг в обмен на кров и пищу. Наряду с другими обязанностями сюда входил сбор данных. Я всегда скрупулезно выполнял взятые на себя обязательства со всей полнотой и точностью.
– В четверг они до двух ночи пили мартини.
– Так, продолжай, – сказал Чарли.
– Они сидели на кушетке… Затем Натан обнял Фэй и поцеловал ее. В губы.
Чарли промолчал. Однако я видел, что он внимательно слушал. Мне захотелось успокоить его.
– Наверное, можно не тревожиться… Натан не говорил, что любит мою сестру.
Чарли прервал меня жестом руки.
– Плевать я хотел на все это!
– Что ты имеешь в виду? – возмутился я. – Ты хочешь сказать, что тебе плевать на такую важную информацию?
– Нет, твоя информация тут ни при чем.
Помолчав некоторое время, он продолжил разговор:
– Что еще случилось дома на этой неделе? Только больше не говори мне о них. О Натане и Фэй. Лучше расскажи об утках.
– Утки… Сейчас посмотрим.
Я сверился с записями.
– После моего последнего отчета утки отложили тридцать яиц. Пекины несутся больше других. А меньше всех откладывают руены.
Чарли угрюмо молчал.
– Что еще ты хотел бы узнать? – спросил я. – Сколько корма они потребляют? У меня тут записаны и вес, и стоимость.
– Ладно, – проворчал он. – Расскажи мне про стоимость.
Я интуитивно чувствовал, что его безразличие к такой важной теме, как отношения Фэй и Энтайла, было тесно связано с моим неадекватным стилем изложения. Мне просто не удалось создать убедительного описания. Как он мог реагировать, если я предоставил ему лишь скудные сведения? Меньше, чем в колонке новостей. Когда редакция журнала намеревалась вызвать эмоциональный отклик у читателей, она привлекала к работе экспертов и отдавала теме целый разворот. Она не ограничивалась хронологическим перечислением фактов, как это делал я.
Мне уже не раз приходилось сталкиваться с ограничениями моего систематического метода. Он идеально подходил для записи важных событий, но был неэффективным средством при передаче данных другому человеку. Раньше запись и хранение значимых фактов предназначались только для меня, так сказать, для моего личного использования. Но теперь я собирал сведения для другого человека, причем не имеющего научного образования. Хорошенько подумав, я вспомнил, что в прошлом меня увлекали драматические рассказы, изложенные в «Американском еженедельнике». Я лучше усваивал факты, если они подавались в художественной форме, как, например, в журналах «Захватывающие чудеса» и «Изумительные истории».
Случай с Чарли научил меня нескольким важным вещам. Покидая госпиталь, я чувствовал разочарование, и впервые за многие годы это было разочарование собой и своими методами.

Примерно через день, когда я был дома один, раздался звонок в дверь. Он застал меня за раскладыванием высохшего белья. Я подумал, что Фэй вернулась из города и что ей требуется моя помощь в переноске продуктов из машины. Оставив белье на столе, я открыл дверь и увидел незнакомую женщину.
– Привет, – сказала она.
– Здравствуйте.
Женщина была довольно миниатюрной. Мне понравились ее длинные густые волосы, собранные в «конский хвост». Взглянув на смуглое, как у итальянки, лицо и на изогнутый, как у индейцев, нос, я решил, что она иностранка. Твердый подбородок гармонировал с большими карими глазами, чей настойчивый взор заставил меня нервничать. Поздоровавшись, она молча разглядывала меня и улыбалась. Ее острые зубы пробудили в моем уме рой мыслей о вампирах и дикарях-каннибалах. Она была одета в шорты, золотистые сандалии и зеленую мужскую рубашку, завязанную узлом на тонкой талии. В одной руке она держала сумочку и папку, в другой солнечные очки. На дорожке я увидел новый ярко-красный «Форд». В каком-то смысле эта женщина ошеломила меня своей красотой, и в то же время я осознавал неправильность ее пропорций. Голова незнакомки была слишком большой для шеи и плеч (возможно, это впечатление объяснялось наличием густых волос). Ее грудь выглядела впалой, совсем не так, как у других женщин. Бедра также не соответствовали пропорциям плеч, а ноги казались несколько коротковатыми. Да и ступни были слишком маленькими для ног. Она напоминала мне перевернутую пирамиду.
Судя по первым морщинам на лице, я дал бы ей лет тридцать, хотя она обладала фигурой симпатичной четырнадцатилетней девушки. Ее тело не созрело до нужных размеров, только лицо. Она не развилась до уровня женщины, и это еще больше усиливало иллюзию утяжеленного верха. Когда вы смотрели на ее волосы и лицо, она казалась вам восхитительно красивой. Но стоило вашему взгляду переместиться на фигуру, как вы тут же осознавали дефект телосложения. В ней было что-то неправильное и фундаментально непропорциональное.
В хриплом голосе преобладали низкие тона. Этот голос, как и глаза, был наделен непререкаемым авторитетом и властью. Я вдруг понял, что не могу отвести взгляд от женщины. Мы виделись друг с другом в первый раз или, говоря на местном жаргоне, «не пересекались» раньше. Тем не менее она вела себя так, словно знала меня и ожидала увидеть здесь. В ее лукавой улыбке сквозила надменная уверенность. Женщина сделала несколько беззвучных шагов и, пройдя мимо меня, направилась в гостиную. Мне пришлось торопливо отступить. Судя по всему, она бывала здесь прежде, потому что не глядя положила солнечные очки на низкий столик, тот самый, на котором Фэй всегда оставляла зонты и сумочки.
Затем незнакомка повернулась ко мне и спросила:
– У тебя недавно были боли в голове? Такие странные? В районе висков?
Она приподняла руку и провела пальцем по лбу чуть выше бровей.
– Да… Странные… А откуда вы знаете?
Она подошла ко мне и остановилась всего лишь в полуметре.
– Это терновый венец избранника, – сказала незнакомка. – Мы все должны носить его до того момента, как старый мир рухнет и начнется новая эра. Отныне он есть и у меня. Я получила его в прошлую пятницу, когда была распята на кресте, а затем провела ночь в холодном склепе.
Улыбаясь мне и не сводя с меня больших карих глаз, она продолжила рассказ:
– Я провела ночь где-то за стенами дома, в холоде и тьме, и даже не знала этого. А моя семья, муж и дети, не ведали, что я потерялась, как будто время прервало свой бег. Меня переместили в вечность. Весь дом вибрировал. Я видела это! О боже! Казалось, что он готов взлететь в небо, как космический корабль.
– Ого! – сказал я, не сводя с нее взгляда.
– Над домом разливался синий свет, вспыхивавший как разряды электричества. Я лежала на земле, и свет поглощал меня. Он шел из того космического корабля. Еще мгновение, и он унес бы мой дом в глубокий космос. Ты понимаешь, о чем идет речь?
Я покорно кивнул в ответ.
– Меня зовут миссис Хэмбро, – представилась она. Клавдия Хэмбро. Я живу в Инвернес-парке. Ты брат Фэй, не так ли?
– Да. Фэй сейчас в городе. Ее здесь нет.
– Я знала это с самого утра, – сказала миссис Хэмбро. – С тех пор, как проснулась.
Она подошла к окну и посмотрела на овцу, бродившую у забора, затем села в кресло, скрестила обнаженные ноги и положила сумочку на колени. Она открыла ее, вытащила пачку сигарет и закурила.
– Зачем ты приехал сюда? – спросила миссис Хэмбро. – Тебе известна причина твоего переезда в Дрейкз-Лендинг?
Я покачал головой.
– Сила свела нас вместе, – сказала она. – Сейчас во всем мире формируются группы. Они получают одно и то же сообщение: страдайте и через боль спасайте мир. Христос не только страдал за наши грехи, но и показал нам путь. Мы должны последовать его примеру. Нас поднимут на крест, и мы получим вечную жизнь.
Она выпустила дым через ноздри.
– Христос родился на другой планете. Он был из более развитой расы. Земля самая отсталая планета во Вселенной. Ночью, когда я лежу без сна, мне транслируют сообщения. Иногда они пугают меня. Как-то раз наши братья по разуму начали открывать мне клапаны в голове вот тут и вот тут.
Она показала эти места.
– Я услышала ужасный шум, самый громкий шум, который я когда-либо слышала. Он оглушил меня. Ты знаешь, что это было? Спуск космического посоха Аарона! Он возник передо мной прямо в воздухе. После этого я не могу смотреть на солнце без очков. Интенсивность космических лучей слишком велика. Она сжигает наши умы. К концу мая интенсивность достигнет максимальной величины. Затем, по мнению ученых, наступит конец света. Полюса планеты поменяются местами. Ты знаешь, что случится? Сан-Франциско совместится с Лос-Анджелесом.
– Да, я знаю.
Мне доводилось читать об этом в газете.
– Самые развитые существа живут на солнце, – продолжила миссис Хэмбро. – Они контактируют с моим мозгом каждую ночь. Меня посвящают в знания. Скоро я узнаю тайну Вселенной. Головокружительная перспектива.
Она засмеялась, показав мне острые зубы.
– Ты не считаешь меня спятившей дурой? Не будешь звонить в сумасшедший дом?
– Нет, не буду.
– Я страдаю. Однако цель достойна того. Никто из нас не может скрыться от рока. Это судьба. Ты прятался от нее всю жизнь, не так ли? Но судьба привела тебя сюда. Подумай об этом.
Положив сигарету на край кофейного столика, миссис Хэмбро открыла папку и вытащила сложенный лист. Она развернула его, и я увидел карандашный набросок, изображавший какого-то старого китайца.
– Это наш гуру, – сказала она. – Мы никогда не видели его, но Барбара Малши составила портрет под гипнотическим внушением. Мы попросили ее увидеть того, кто нас ведет. Надпись к рисунку не расшифровывается. Она написана на древнем языке, который старше, чем любая известная письменность.
Она показала мне каракули внизу рисунка. Они немного напоминали китайские иероглифы.
– Это он привел тебя в Дрейкз-Лендинг, – сказала миссис Хэмбро. – И он будет вести тебя по пути всю твою оставшуюся жизнь.
Конечно, многие ее слова было трудно принять. Но последний довод мог оказаться правдой. Я действительно не понимал истинной цели своей жизни. И в Дрейкз-Лендинг меня привезли не по собственной воле.
– Наша группа сделала несколько научных наблюдений, – продолжила миссис Хэмбро. – Мы установили контакт с высшими существами, которые контролируют Вселенную и направляют сюда космическую радиацию, чтобы спасти нас от Антихриста. Мне показали его прошлой ночью. Это действительно Зверь. Вот почему я здесь. Поняла, что должна поговорить с тобой и ввести тебя в группу. На прошлой неделе к нам присоединились одиннадцать-двенадцать человек, в основном после статей, напечатанных в газетах. Некоторые заметки написаны в шутливом тоне, однако это не меняет сути дела.
Она вытащила из папки газетную вырезку и передала ее мне. Там было написано следующее:

Группа уфологов из Марин-Каунти утверждает, что высшие существа, контролирующие людей, ведут нас к третьей мировой войне.
По мнению миссис Клавдии Хэмбро из Инвернес-парка, Третья мировая война начнется в конце мая, но не уничтожит человечество, а спасет его. Группа, которую она возглавляет, провела несколько психических контактов с «высшими существами, управляющими нашими жизнями». По словам миссис Хэмбро, они «ведут нас к физическому уничтожению с целью духовного спасения». Собираясь раз в неделю, группа делится своими наблюдениями и мыслями об НЛО (неопознанными летающими объектами). Эти двенадцать энтузиастов живут в Инвернес-парке и ближайших городах на северо-западе Марин-Каунти. Они встречаются в доме миссис Хэмбро. «Ученые знают, что мир готов взорваться, – заявляет она. – Либо от нарастающего внутреннего давления, либо от атомной радиации, созданной людьми. В любом случае мы должны приготовиться к концу света».

Я вернул вырезку, и миссис Хэмбро положила ее в конверт.
– Это из «Сан-Рафаэль джорнэл», – сказала она. – Статья также появилась в газетах Петалумы и Сакраменто. К сожалению, они неточно изложили некоторые мои замечания.
– Понимаю.
Я чувствовал себя до странности слабым. Сила ее взгляда вызывала гул в моей голове. Мне еще не доводилось встречать людей, которые воздействовали бы на меня подобным образом. Солнечный свет не отражался в ее глазах, а дробился на кусочки. Это очаровывало меня. Сидя напротив миссис Хэмбро, я видел в ее зрачках часть гостиной, и комната была иной: в ней проявлялся другой план реальности. Пока она говорила, я следил за фрагментированным светом. Что интересно, за время беседы она ни разу не моргнула.
– Скажи, ты чувствовал недавно странные ощущения в животе? – спросила она. – Как будто через него пропускают какие-то лучи? И слышал ли ты громкий свист и разговор людей у себя в голове? Недавно я уловила чей-то шепот: «Не будите Клавдию. Ей еще не время просыпаться».
– Да, у меня бывали странные ощущения.
В прошлом месяце я чувствовал боль в голове. Как будто невидимый обруч сдавливал лоб. Казалось, еще немного, и затылок взорвется. Нос тоже был забит. Я почти не мог дышать. Фэй сказала, что это воспаление носовых пазух, обычный недуг, который одолевает людей при сильных ветрах вблизи океана. Другим источником боли могла оказаться пыльца от цветов и деревьев. Однако меня не убедили ее слова.
– Эти ощущения были сильными? – спросила миссис Хэмбро.
– Да.
– Ты придешь к нам в пятницу вечером? На собрание нашей группы?
Я кивнул.
Она встала и, подняв со столика дымящуюся сигарету, сказала:
– Если Фэй захочет, то пусть тоже приезжает. Мы будем ей рады. Передай, что мы ждем ее.
Попрощавшись, она ушла. А я еще час не мог сдвинуться с места, подавленный важностью этой беседы.

Вечером, узнав о визите Клавдии Хэмбро, Фэй ужасно разозлилась.
– Эта женщина дура!
Мы оба были в ванной комнате. Она мыла волосы в тазу, а я лил ей на голову теплую воду. Девочки смотрели в детской телевизор.
– Она просто выжила из ума. Бог мой! Пару лет назад ей сделали электрошок после того, как она попыталась покончить жизнь самоубийством. Хэмбро верит, что с ней контактируют марсиане. Она собрала дурацкую группу, которая встречается в Инвернес-парке. Они гипнотизируют людей. Ее отец – один из ультраправых реакционеров Марин-Каунти. Он крупный фермер и опекает среднюю школу Пойнта, которая признана самой худшей в четырнадцати западных штатах.
– Миссис Хэмбро пригласила меня приехать к ней в пятницу и принять участие во встрече ее группы, – сказал я.
– Она хочет сделать тебя своим последователем, – ответила сестра. – Эта стерва выслеживает каждого, кто приезжает в Марин-Каунти. Спорим, что она вещала о судьбе, которая привела тебя сюда. Разве не так?
Я кивнул.
– Эти люди считают себя пешками в руках высших существ, – продолжала Фэй. – Но в действительности они заложники собственного больного подсознания. Им нужна медицинская помощь.
Схватив полотенце, она оттолкнула меня, вышла из ванной и направилась по коридору в гостиную. Я последовал за ней и нашел ее стоящей на коленях перед камином. Фэй таким образом сушила волосы.
– Лично мне они кажутся безвредными, – сказала она. – При их систематической шизофрении какие-то иллюзии о высших существах гораздо безобиднее, чем паранойя с манией преследования. Для таких больных менее вредно представлять себе пришельцев, чем людей, которые пытаются убить их по каким-то непонятным причинам.
Прислушиваясь к рассуждениям Фэй, я должен был признать, что в них имелась доля истины. Некоторые слова миссис Хэмбро не вызывали во мне отклика и больше походили на психическое расстройство. Но, с другой стороны, пророков и святых всегда называли безумцами.
Пророки, они потому и кажутся безумными, что слышат неявные сообщения и замечают невидимые явления. За это их высмеивают и побивают камнями, как Христа. Я понимал, что хотела сказать моя сестра. Однако мне была видна и логика того, о чем говорила Клавдия Хэмбро.
– Ты пойдешь к ней? – спросила Фэй.
– Возможно, – ответил я, почувствовав смущение от этого признания.
– Я знала, что рано или поздно они поймают тебя в свои сети.
Весь вечер Фэй игнорировала меня. Фактически это продолжалось до следующего утра, когда она послала меня в Мэйфер за покупками. Ей просто пришлось заговорить со мной.
– Вся ее семья такая же чокнутая, – сказала она. – Сестра, отец и тетка. Это у них в крови.
Покопавшись в шкафу, Фэй вытащила замшевый жакет.
– Ты знаешь, что безумие заразно? Смотри, как оно распространяется по Томалес-Бей. Целая группа людей находится под влиянием этой дуры. Когда я впервые встретила ее три года назад, то подумала: «Бог мой! Какая приятная женщина!» Она действительно красива. Выглядит, словно какая-то принцесса из джунглей. Но она поразила меня своим холодом. У нее нет эмоций. Клавдия Хэмбро не способна испытывать нормальные чувства. Она родила шестерых детей, но терпеть их не может. Она не любит ни детей, ни Эда. И эта дура всегда беременная. Ум двухлетней девочки, а собирается контролировать мир!
Я тактично промолчал.
– Она могла бы стать зажиточной домохозяйкой среднего класса, – продолжила Фэй. – Устраивать вечеринки с барбекю и приглашать к себе в гости известные семьи Марин-Каунти. Но вместо этого она ведет себя как дура-первоклассница.
Открыв переднюю дверь, сестра направилась к машине.
– Я собираюсь съездить в Сан-Франциско и проведать Чарли, – заявила она. – Веди себя хорошо и обязательно будь здесь, когда девочки вернутся домой. Ты знаешь, как они пугаются, когда возвращаются из школы, а здесь никого нет.
– Хорошо, – ответил я.
После того как Чарли попал в госпиталь, дети стали нервными и непослушными. По ночам их мучили кошмары. Элси снова мочилась в постель. Обе девочки выпивали каждый вечер по бутылке молока. Возможно, это и было причиной их мокрых простыней.

Я знал, что Фэй уезжала не к Чарли в Сан-Франциско, а на свидание с Натом Энтайлом: сначала ланч в Фэрфаксе, затем прогулка где-нибудь на пляже или в лесу между Пойнт-Рейс и Мил-Вэли. Им стало труднее встречаться, поскольку Гвен, жена Энтайла, заподозрила неладное и начала интересоваться частыми отлучками мужа. Она не только заставляла Ната проводить с ней вечера, но и не позволяла ему навещать Фэй без ее сопровождения. Моей сестре приходилось считаться с этим.
В маленьком городе, где все знают друг друга, тайные связи почти невозможны. Если вы войдете в бар с чужой женой, то на следующий день об этом напишут в «Бейвуд-Пресс». Если вы остановитесь заправить машину, Эрл Фрэнкис, владелец заправочной станции, заглянет в салон и пожелает доброго дня всем вашим пассажирам. Если вы войдете на почту, вас тут же поприветствует начальник отделения. Знать каждого его работа. Парикмахер помашет вам рукой, когда вы будете проходить мимо витрины салона. Продавец в бакалее кивнет вам из-за прилавка. Он целыми днями смотрит на улицу. Кассиры в универсаме Мэйфер знают каждого, кто делает у них покупки. Поэтому Фэй и Нат встречались на чужой территории. И не моя вина, что их отношения стали достоянием общественности.
Тем не менее они довольно эффективно скрывали свою связь. Покупая в поселке продукты, я не слышал никаких сплетен о своей сестре. В универсаме, на почте и в аптеке тоже ничего не говорили о ней и Энтайле. Некоторые люди интересовались у меня здоровьем Чарли, и все. То есть Фэй вела себя очень осмотрительно. Даже Гвен не знала ничего определенного. Ей было известно только о нескольких визитах Ната в наш дом. Не сомневаюсь, что он наплел ей с три короба, будто я и девочки тоже присутствовали при этих встречах. Они с Фэй придумали повод для подобных свиданий: моя сестра имела все тома «Британники» и большой словарь Вэбстера. Нат всегда мог сказать, что ему потребовалась справочная литература для занятий. У Фэй тоже был повод – пресловутая помощь в ведении счетов. А каждый в Марин-Каунти знал, что она звонит всем знакомым и просит их о различных услугах. Фэй использовала труд любого встреченного, поэтому приезды Натана в наш дом не вызывали у соседей особых комментариев. Его считали очередным мягкосердечным простаком, попавшимся на уговоры моей сестры и выполнявшим за нее какую-то работу, пока она сидела в кресле в патио, курила и читала «Нью-Йоркер».
Каким бы странным ни казался этот факт, но, несмотря на активные спортивные занятия, скалолазание, огородничество и игры в бадминтон, Фэй всегда была лентяйкой. Если бы она могла, то спала бы до полудня. Ее концепция труда ограничивалась лепкой глиняных горшков и выпечкой хлеба на занятиях в «Синичке» два вечера в неделю по четыре часа. В доме имелось шесть-семь статуй, сделанных ее руками. Мне они совершенно не нравились. Собирая приемники в школьные годы, я проводил за работой по десять часов кряду. Но Фэй никогда не тратила больше часа на какое-либо занятие, и когда ей становилось скучно, она бросала дело или бралась за что-нибудь новое. Например, она не любила гладить одежду. Для нее это было слишком однообразное занятие. Она попыталась привлечь к работе с утюгом меня, но я оказался нерасторопным. Поэтому наше белье по-прежнему гладили в прачечной Сан-Рафаэля. Свои представления о творческом труде она почерпнула в юности, в тридцатые годы, на курсах детских воспитателей. С тех пор она никогда не хотела работать так, как это делали другие люди.
Я не жаловался, выполняя ее просьбы и поручения. Все поступали так: и Чарли, и Натан. Не представляю, что чувствовал при этом Энтайл. Возможно, на пике эмоций он вообще не понимал, что Фэй использовала его, как и всех остальных. Она эксплуатировала даже своих детей. Да-да! Она убеждала их, что приготовление завтраков по субботам и воскресеньям является их работой. Фактически, пока я не переехал к ним в дом, Фэй отказывалась готовить детям завтраки по выходным, какими бы голодными они ни были. Обычно девочки довольствовались какао и сандвичами с ягодным желе и уходили к себе смотреть телевизор. Я положил конец такому безобразию и начал готовить для них завтраки еще вкуснее и лучше, чем по будним дням. Мне казалось, что по выходным они должны получать особые лакомства, поэтому я готовил для них оладьи и бекон, иногда вафли с кремом, с орешками и черникой, то самое, что считал действительно воскресными завтраками. Чарли, пока был здоров, оценивал эти перемены положительно. Однако Фэй жаловалась, что из-за обилия еды она набирает вес. Она сердилась, когда, подойдя к столу, находила там вместо виноградного сока, тостов, кофе и яблочного пюре нечто, приготовленное мной, например бекон и яйца или мясной салат, рогалики и кашу. Это вызывало ее гнев, потому что ей хотелось съесть все. И поскольку моя сестра не могла отказывать себе, она ела все, что я готовил, вздыхала и ела, капризно оттопырив нижнюю губу.
Однажды я, как обычно, встал раньше всех около семи часов утра и направился на кухню, чтобы отдернуть шторы, поставить воду для кофе и приступить к приготовлению завтрака. Внезапно меня насторожила запертая дверь, ведущая в студию Чарли. Едва я взглянул на нее, как тут же понял, что она заперта изнутри (если ее не запирали на внутренний замок, она всегда оставалась приоткрытой). Кто-то там был. Я предположил, что в студии ночевал Энтайл. И точно! Около семи тридцати, когда девочки уже встали, а Фэй причесывала волосы, в столовую вошел Натан.
– Здравствуйте, – сказал он нам.
Девочки с интересом посмотрели на него, и Элси спросила:
– Откуда вы появились? Вы спали у нас этой ночью?
– Нет, я только что приехал, – ответил Энтайл. – Вы просто не слышали, как хлопнула входная дверь.
Он сел за стол и спросил:
– Можно, я тоже позавтракаю с вами?
– Конечно, – ответила Фэй, не выказывая никакого удивления.
А зачем ей было удивляться? Она даже не захотела притворяться и спрашивать, почему он приехал так рано. К нам никто не заявлялся в гости в семь тридцать утра. Я поставил перед ним еще одну тарелку и кружку. Он поел вместе с нами, выпил виноградного сока, съел кашу, тосты, бекон и яйца. У него был хороший аппетит, и он действительно радовался пище, которую ел, пище, о которой скучал Чарли Хьюм.
Убрав стол и вымыв тарелки, я ушел в свою комнату, сел на кровать и сделал запись в блокноте о том, что Энтайл провел у нас ночь. Позже, после того как Натан уехал и я начал подметать плиты патио, Фэй спросила меня:
– Мне кажется, тебе не понравилось подавать для него завтрак?
– Да.
С плохо скрытой тревогой сестра обошла вокруг меня, пока я продолжал работать, а затем разразилась речью в своей излюбленной манере:
– Ты, без сомнения, понял, что он провел ночь в студии. Нат приехал поработать с конспектами, потому что дома он не может сосредоточиться. Парень учился допоздна и очень устал, поэтому я предложила ему переночевать в студии. Здесь нет ничего зазорного, но лучше не рассказывай Чарли об этом, когда поедешь навещать его. Он только зря расстроится.
Я молча кивнул.
– Не расскажешь? – спросила она.
– Это не мое дело. Не мой дом и не мои проблемы.
– Действительно, – согласилась Фэй. – Но ты же такой осел, что ничего не утаишь.
Я молча снес оскорбление и, подметая патио, начал обдумывать более красочный стиль изложения тех фактов, которые хотел представить Чарли Хьюму. Мне требовалась драматизация событий, нечто такое, что показывают по телевизору в рекламе аспирина. Метод описания, который точно и объемно передал бы ему ситуацию в доме.

(одиннадцать)

В уме Ната Энтайла зародилось гнетущее подозрение. Несмотря на все усилия, он не мог избавиться от него. Ему казалось, что Фэй связалась с ним не по любви, а по весьма прагматической причине: ее муж умирал, и она хотела заменить его другим мужчиной.
А что в этом плохого, убеждал он себя. Разве неестественно для женщины и матери двух детей, хозяйки большого дома, с участком земли и живностью, желать того, чтобы какой-то мужчина взвалил на плечи все ее хозяйство?
Но это умышленное действие тревожило Натана. Фэй заметила его, оценила и решила забрать себе, несмотря на то что он был женат и имел свои планы на будущее. Ее не волновало, что он мечтал о степени бакалавра и хотел создать счастливую семью. Она видела в нем лишь возможную опору своего благополучия. Однако Нат не мог найти подходящих доказательств. Его подозрения не подкреплялись фактами. Фэй выглядела искренней и влюбленной в него как бы даже против собственной воли. И еще, встречаясь с ним, она шла на ужасный риск. На кону стояли ее честь, социальный статус, дом с участком и животными, и в конечном счете жизнь.
«Я не представлял себе, что эта интрижка зайдет так далеко, – с печалью думал он. – Мне до сих пор не известно, осознает ли она свои поступки. Планирует ли она их заранее?» На вид Фэй кажется нетерпеливой и ребячливой. Она все время жаждет что-то в настоящем и не заботится о будущем. Эдакая ветреная дамочка. «Ах, я увидела вас с Гвен и захотела познакомиться». Как тут не поверить в ее душевные порывы? Но она сама призналась, что все делает по-своему как стопроцентная эгоистка. Если ей отказывают в чем-то, она разражается гневом. С другой стороны, Фэй заметная фигура в обществе, владеет большим и роскошным домом, имеет двоих детей, которые ходят в школу. С этой точки зрения ее любовная связь со мной еще раз доказывает, насколько она нерасчетливая женщина. Разве это поведение хитрой женщины, которая обдумывает все возможные последствия?
Почему же я, зрелый и ответственный мужчина, довел нашу связь до такой необратимой стадии? У меня имеются жена и перспективная карьера, а я, вместо того чтобы думать о них, рискую ими из-за какой-то интрижки. Я тоже отбрасываю будущее ради сомнительных удовольствий в настоящем.
Каковы же наши мотивы?
«На самом деле, – думал он, – человек это непознанный биологический организм, которым часто овладевают животные инстинкты. Он не может понять их конечную цель, их намерения. Он только чувствует стресс, в который они его повергают. К чему его принуждают?» Возможно, позже придет понимание. Когда-нибудь я окину прошлое взглядом и увижу причину, по которой связался с Фэй Хьюм. И тогда мне станет ясно, почему она рисковала своей репутацией ради этих любовных отношений. В конечном счете, какой бы ни была причина ее действий, наша связь является некой глубинной потребностью, вполне обоснованным актом, а не минутным капризом. И, похоже, Фэй знает, что делает.
Тем не менее она использует меня. Она первичный импульс, а я лишь ее инструмент. Что же движет мной? Какова моя роль? Неужели отныне я должен служить другому человеку, женщине, которая решила обеспечить благополучие своей семьи за счет моего собственного брака? Значит, ей плевать на то, что я думаю о своем будущем? Ей плевать на мои мечты? Она просто выполняет намеченный план и игнорирует все остальное.
Но если Фэй действует неосознанно и инстинктивно, могу ли я возлагать на нее моральную ответственность? Или я уподобляюсь шкодливому подростку?
Натан терзал себя такими размышлениями уже несколько дней. Он ходил по замкнутому кругу, все глубже погружался в трясину логических построений. Это напоминало ему занятия по философии, во время которых дебаты не решали проблемы, а приводили к дальнейшим спорам. Слова порождали слова. Мысли вызывали лихорадочные монологи и бестолковые поиски логики действий.
Кто знает ответ? Фэй? Ее брат? Или Чарли?
Конечно, больше всех знал Чарли Хьюм, лежащий на больничной койке. Хотя, думал Нат, он тоже ни в чем толком не разобрался. Фэй говорила, что Чарли был ее противоположностью. Он любил ее с безнадежной преданностью и в то же время чувствовал себя в ловушке, таким порабощенным, униженным и превращенным в вещь, что колотил жену от злости. Нет! Чарли знал не больше других. Он имел лишь смутное понимание того, что Фэй использовала его для строительства нового большого дома, и для достижения личных целей она эксплуатировала даже своих детей, но затем это интуитивное прозрение меркло, и Чарли снова оставался с неразделенной и неистовой любовью. Возможно, таков исторический шаблон поведения мужчин и женщин. Женщины обретают контроль окольными путями. Они владеют миром с помощью хитрости и лжи.
– Интересно получается, – говорил себе Нат. – Как только ты начинаешь идти этим путем и ищешь намеки на то, что тебя используют, доказательства проявляются везде. Паранойя! Если Фэй просит отвезти ее в Петалуму, чтобы купить стофунтовый мешок с кормом для уток, который она физически не может поднять, является ли это свидетельством того, что ты больше не мужчина и не человек, а просто агрегат, способный поднимать тяжелые мешки и забрасывать их в кузов машины?
Но разве мы не выбираем друзей, которые нам полезны? Разве мужчина женится на женщине не для того, чтобы она приняла на себя такие обязанности, как приготовление пищи и покупку одежды? Это же естественно. И куда может завести любовь, которая связывает людей, не имеющих друг для друга практической ценности?
Вот так он размышлял и размышлял.

Однажды в воскресенье они с Фэй поехали в Пойнт на ранчо Маккларов. Правительство предполагало сделать это место государственным парком: совершенно дикое луноподобное плато, которое обрывалось у края океана, один из самых уединенных уголков Соединенных Штатов, с абсолютно некалифорнийской погодой. Огромный участок земли пока принадлежал различным отпрыскам из рода Маккларов. Он, как и основная территория Пойнт-Рейса, использовался для выгула породистых молочных стад. Несколько лет назад Макклары пожертвовали государству береговую полосу, и она превратилась в публичный пляж. Но федеральная власть хотела завладеть и остальной частью ранчо. Макклары были старожилами этих мест. Они любили свое ранчо и боролись за сохранение земельного участка, права на который уже оспаривались в нескольких судах. Почти все жители края молились о том, чтобы земли остались за ними.
Чтобы иметь разрешение проехать через ранчо к побережью, требовалось дружеские отношения с кем-нибудь из Маккларов. Дорога длиною около двенадцати миль представляла собой полосу из насыпного красного гравия, который то тут, то там пересекали размывы и полосы, созданные зимними дождями. Машины часто юзом съезжали с дороги и застревали в грязи. И вы не могли дозвониться в службу помощи Автомобильной ассоциации, потому что здесь сроду не было никаких телефонов.
Когда «Бьюик» начал подпрыгивать на ухабах и буксовать в промоинах, Нат внезапно осознал изолированность этой территории. Если с ними что-то случится, то помощь прибудет не скоро. По сторонам дороги бродили полудикие коровы. Он не видел ни телеграфных столбов, ни электрических проводов. Только холмы, покрытые травой и камнями. Где-то впереди шумел океан. Сам он никогда здесь не был. Фэй приезжала сюда по несколько раз в году и собирала тут ягоды. Размытая дорога не тревожила ее. Она уверенно вела машину и болтала на разные темы.
– Если мы застрянем, это не беда, – сказала она. – Другое дело сбить оленя. Тогда будет большой скандал. А если собьешь корову, то считай, что ты труп. Некоторые из животных весят до полутонны.
Ее слова показались Нату преувеличением, но он промолчал. Езда по ухабам вызывала тошноту. Он вновь почувствовал себя ребенком в машине матери. Этот образ прекрасно и лаконично описывал их отношения. Фэй относилась к мужчинам, как к собственным детям: она считала их хрупкими, недолговечными и менее приспособленными к трудностям жизни, чем женщины. Миф современной эпохи. Все потребительские товары были нацелены на женский рынок. Женщины распоряжаются семейным кошельком, и производители знают это. В телевизионных драмах женщин показывают как ответственных и мудрых, а мужчин превращают в глупых Дагвудов Бамстедов…
«Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы покинуть семью, и в частности мать, – подумал он. – Чтобы стать самостоятельным человеком и обзавестись своей семьей. Но затем я связался с сильной и расчетливой женщиной, которая, глазом не моргнув, навязала мне прежний образ жизни. На самом деле это для нее наиболее естественно».
Когда они выезжали куда-то на публику, Фэй всегда критически осматривала его одежду. Она почему-то наделила себя полномочиями одобрять или не одобрять его гардероб. «Ты не считаешь, что тебе лучше носить серый галстук?» – говорила она. А ведь ему и в голову не приходило оценивать ее наряды. Или заявлять, что он считает дурным тоном ходить в супермаркет в потертых шортах и топике с открытой спиной. А взять, к примеру, ее замшевый плащ, широкие брюки, сандалии и темные очки. Какой гротеск! Дешевый комикс! Однако он не спорил с ней. Нат принимал как данность ее пристрастие к конфликтующим цветам. Он относился к ним как к неотъемлемым свойствам ее личности.
Размытая дождями дорога закончилась в кипарисовой роще на краю обрыва. Среди деревьев Нат увидел небольшой и хорошо ухоженный коттедж, с клумбой и пальмой перед дверью, с хозяйственными постройками, которые казались более древними, чем все, что он видел в Калифорнии, включая даже старые испанские церкви, ставшие ныне историческими памятниками. Фермерский дом и примыкавшие к нему строения, в отличие от нынешней моды, были выкрашены темной краской. На клумбе цвели коричневые цветы. Лохматая толстая пальма имела тот же оттенок. Здание выглядело брошенным. Вряд ли кто-то посещал его в течение прошлого месяца. Но все содержалось в хорошем состоянии. Здесь, вдали от машин и людей, никто не мог нанести ущерб хозяйству. Даже мародеры не являлись угрозой. От поселков и ферм было далеко, да и дорога могла бы отпугнуть любого.
– Некоторым из этих строений сотни лет, – сказала ему Фэй, съезжая с дороги.
Впереди, на небольшой травяной площадке, возвышались закрытые ворота. Фэй остановилась у ограды из колючей проволоки и заглушила мотор.
– Дальше пойдем пешком, – сказала она.
Вытащив из багажника рыболовные снасти и корзинку с ланчем, она перенесла их к ограде. Фэй приподняла колючую проволоку и ловко проскользнула под ней. Натан, не обладая такой юркостью, решил перелезть через ворота. Перебравшись на другую сторону поляны, они прошли по дорожке через пастбище и начали спускаться по песчаному откосу, поросшему желтыми ноготками. Впереди шумел океанский прибой. Ветер стал сильнее. Песок под ногами хрустел и съезжал пластами вниз. Нату раз за разом приходилось падать на ягодицы и хвататься за кустики травы. Фэй шла впереди. Она прыгала с бугра на бугор, выделывала акробатические трюки и, сохраняя равновесие, продолжала двигаться по склону. При этом она рассказывала ему, как они с Чарли, друзьями и девочками приходили сюда на пляж порыбачить и искупаться. Фэй описывала случаи, когда их ловили хозяева, говорила о проблемах при спуске и о том, кто пугался, кто нет… Натан осторожно спускался позади нее и думал о женщинах-альпинистках. Этот вид женщин радикально отличался от других представительниц слабого пола. Вероятно, отличия распространялись на все их физические органы, включая ум. В тот момент он счел эту мысль очень важной, почти настоящим откровением.
Наконец Фэй достигла каких-то каменных выступов. Нат увидел за ними отвесный обрыв и острые скалы, ожидавшие его падения вниз. Еще дальше белели буруны прибоя. Встав на четвереньки, Фэй бесстрашно спускалась по выступам, вызывая осыпи песка и мелких камней. Затем она уцепилась за канат, который крепился к металлическому штырю, вбитому в скалу.
– Дальше будем спускаться с помощью веревки, – крикнула она.
– О господи, – подумал Нат.
– Даже девочки делали это, – добавила она.
– Скажу тебе честно, – хрипло ответил он, стараясь сохранить равновесие, – мне что-то расхотелось спускаться.
Расставив ноги, Нат застыл на месте и судорожно балансировал удилищем.
– Бросай вещи мне, – сказала она. – Я понесу пакеты и снасти.
Энтайл осторожно спустил вещи вниз. Прикрепив корзину с ланчем к поясу, Фэй исчезла за каменным выступом. Через некоторое время она снова появилась. На этот раз далеко внизу, уже на пляже. Она стояла и смотрела на него, небольшая фигура среди острых и опасных скал. Сложив ладони рупором у рта, Фэй крикнула:
– Смелее!
Ругаясь от злости и испуга, он на четвереньках подполз к каменным выступам и ухватился за канат. Толстая плетеная веревка была разъедена дождями и солеными ветрами. Это еще больше ослабило его моральный дух. Но затем он увидел, что обрыв лишь казался отвесным. Здесь имелись небольшие уступы, и веревка использовалась только для страховки. Даже без нее можно было перемещаться по склону, особенно в критической ситуации. Крепко ухватившись за канат, он начал спускаться к пляжу. Оказавшись внизу, Нат понял, что Фэй ушла искать ямы, в которых во время отлива оставалась рыба. Она не потрудилась подождать его. Она нисколько не тревожилась о нем. Это не удивило Натана…
Позже, выбрав большую яму, заполненную водой, они воткнули удочки в песок и начали рыбачить. Он видел в воде только нескольких крабов и морскую звезду, какой-то неизвестный ему тип. Двенадцать ног и ярко-оранжевая окраска…
– Это морской слизняк, – указав на странный шар, пояснила Фэй.
В качестве наживки они использовали мидий. Фэй говорила, что здесь можно было поймать океанскую форель. Но в этой луже рыба отсутствовала. Впрочем, они и не рассчитывали на такую удачу. Не для того они приехали на пустынный пляж у подножия обрыва, куда можно было добраться только с помощью каната… Тут не было ни пивных банок, ни апельсиновых корок, лишь ракушки моллюсков и черные скользкие скалы, на которых обитали эти морские моллюски.
После жарких объятий он спросил ее:
– Я могу задать тебе один вопрос?
– Валяй, – сонно ответила она.
Фэй дремала, прислонившись к скале. На ней снова были хлопчатобумажная рубашка, водонепроницаемые брезентовые штаны и рваные теннисные туфли.
– Куда ведут наши отношения?
– Время покажет.
– А куда хотела бы завести их ты?
Она открыла один глаз и посмотрела на него.
– Ты чем-то недоволен? Бог мой! Я кормлю тебя прекрасной едой. Ты пользуешься моей машиной и кредитной карточкой. На свои деньги я купила тебе приличный костюм, который еще пару лет не выйдет из моды. А ты по-прежнему третируешь меня?
Это выражение тревожило Натана с тех пор, как он услышал его. Фэй заметила первоначальную реакцию Энтайла и стала использовать слово «третируешь» при каждом удобном случае.
– Что тебе еще нужно? – спросила она.
– Чего ты хочешь от наших отношений?
– Я уже получила то, что хотела. Отличного и симпатичного парня. Тебе это известно. Ты лучший из всех, кто встречался на моем пути. Когда я впервые увидела вас с Гвен, то тут же решила затащить тебя в постель и сделать своим любовником. Я никогда не скрывала этого.
– Давай рассмотрим варианты, – терпеливо прервал ее Натан. – Во-первых, твой муж или поправится, или умрет. То есть либо он вернется из госпиталя, либо ты останешься вдовой. Пойми, я не знаю твоих чувств к Чарли Хьюму. Ты хочешь, чтобы он вернулся? И если он вернется…
– Нат, лучше трахни меня еще разок.
– Иди к черту!
– Почему? Тебе не нравится, что я использую такие слова? А как ты называешь это действие? И почему ты так стыдишься говорить о сексе? Ты трахаешь меня, дружок. Мы занимались сексом уже… в пятый раз.
Она приподняла голову и серьезно посмотрела на него.
– Слушай, когда я промывала диафрагму после прошлого перепихона… Я говорила тебе об этом?
– Нет, – с дурным предчувствием ответил он.
– Она была вся изъедена. Повреждена. Ты уверен, что твоя сперма не содержит серной кислоты? Бог мой! Я такого еще не видела. Мне пришлось съездить в Фэрфакс и купить другой контрацептив. Сначала с меня сняли мерку. Продавщица сказала, что при покупке новой диафрагмы всегда нужно снимать мерку. Я даже не знала, меняла их шесть-семь раз и все время без мерки. Мне сказали, что старая диафрагма была слишком мала. Это хорошо, что она износилась.
Немного помолчав, Нат вернулся к прежней теме:
– Мне хотелось бы узнать… Хочешь ли ты иметь со мной постоянные отношения?
– А если я отвечу «нет»?
– Мне просто интересно услышать твое мнение.
– Разве это важно? Зачем тебе эти серьезные разговоры? Господи! Какой же ты глупенький!
– Не забывай, что у меня имеется жена, – с нарастающим гневом произнес Натан. – Мне важно знать, что будет дальше.
– Ты хочешь выяснить, насколько серьезны и честны мои намерения?
– Да, – подумав, согласился он.
– Я люблю тебя. Меня влечет к тебе. Ни один парень не нравился мне так сильно, как ты. Но тебя интересует брак. Я права? Тогда подумай, сможешь ли ты содержать меня? Сейчас мой домашний бюджет составляет двенадцать тысяч долларов в год… Ты в курсе, верно?
– Да.
– А как ты собираешься содержать меня и девочек на свои гроши?
– Предположим, мы решим эту проблему.
– Я владею половиной дома. То есть моя доля в общей семейной собственности составляет около пятнадцати тысяч. Кроме того, я могу отсудить у Чарли подаренный пай в компании «Фонд мотор». Оттуда приходит около сотни в месяц. Еще я буду получать сто пятьдесят долларов от аренды дома в Тампе, штат Флорида. Итого двести пятьдесят долларов в месяц, не считая «Бьюика», который изначально был моим.
– Значит, ты уже просчитала развод с Чарли? – спросил Нат. – На тот случай, если он поправится?
– Да, – ответила она. – Ты нравишься девочкам. И они боятся Чарли, потому что видели, как он бил меня. Ты пока еще не бил. И не будешь, верно? Я не вынесу такой неблагодарности. Знаешь, мы с Чарли пару раз едва не развелись. Однажды я даже поехала к шерифу Чисхолму, чтобы заявить об избиении… Но по пути передумала. А жаль… Надо было засадить его в тюрьму.
Она задумалась о чем-то.
– Тогда бы я забрала дом себе. Ему пришлось бы пойти на уступки, и он отдал бы все без разговоров.
– У тебя прекрасный особняк, – заметил Нат.
Он подумал, что ему бы это понравилось. Они жили бы в доме Фэй, возможно, в основном на ее деньги, пусть не с такой роскошью, но вполне прилично. Дети минус.
Машина плюс. Отличное питание. Если выдвинуть судебный иск, участок тоже перейдет в пользу Фэй. Но Чарли может нанять адвокатов и выдвинуть обвинение в супружеской измене. Если дело дойдет до лишения материнских прав, она останется без дома и участка, без алиментов и детских пособий.
– Тебе не придется содержать моих детей, – сказала она. – Я знаю, что Чарли позаботится об их благополучии.
Энтайл молча кивнул.
– Тебе нравится жить на мои деньги? – спросила Фэй.
– А ты как к этому относишься?
– Безразлично. Деньги это просто деньги, и другого смысла в них нет. Кроме того, я стрясу их с Чарли.
– Но если что-то сложится не так и ты не получишь ни цента? Согласишься ли ты довольствоваться моим крошечным доходом?
– Тогда тебе придется бросить учебу и перейти на работу по полному графику, – сказала она. – Разве продажа участков не прибыльное дело? Я знаю парня в Сан-Франциско, который зарабатывает на этом по четырнадцать тысяч в год. Ты можешь сделать неплохую карьеру.
Какое-то время она пересказывала ему истории о крупных сделках, быстром обогащении и комфортной жизни среди риелторов и земельных спекулянтов. В качестве примера Фэй привела свой дом в Тампе. Он ничего ей не стоил. Чарли всегда удачно покупал дешевую собственность. И десять акров в Марин-Каунти тоже обошлись им недорого. В свое время они могли бы купить несколько участков поблизости, включая очень хорошие земли.
– Наверное, будет лучше, если я получу научную степень, – сказал Натан.
– Кому ты паришь мозги? – ответила она. – Бог мой! У меня была эта степень, но мне не удалось заработать на ней ни цента. Думаешь, я не пыталась? Для любой высокооплачиваемой и профессиональной работы требуется квалификация и стаж. А где их взять? Когда я приходила в какой-нибудь офис, чтобы устроиться секретаршей или стенографисткой, мне отказывали, ссылаясь на мою степень, и тут же брали юных выпускниц средней школы. Мне говорили, что такая простая работа не для меня. В конечном счете я плюнула на трудоустройство и вышла замуж. И я скорее умру, чем пойду работать в офис или магазин. У меня появился шанс на действительно красивую жизнь. Мне нравится в Марин-Каунти. Это чудесный край, и я ни за что на свете не перееду обратно в город. Иная жизнь убьет меня.
«Вполне ясный и понятный ответ, – подумал Натан. – Она не позволит мне доучиться и не согласится ни на какие перемены в своей жизни». Фэй даже не желает оставлять Марин-Каунти и свой дом. Понятно, что она хочет жить как прежде, но только со мной вместо Чарли. Фактически все свое имущество и деньги она получила от мужа. Однако мечтает жить без него. Он ей не подошел, и Фэй решила заменить его мной. А все остальное должно быть тем же. Ни о каком взаимном дополнении и слиянии судеб говорить не приходится. Меня вставляют в паз, из которого выдернули Чарли. Я войду в ее жизнь и займу какое-то уготованное мне пространство. Но стоит ли печалиться об этом?
Натан не мог купить, построить или арендовать такой огромный дом. Он с его ограниченными финансами не имел даже шанса на подобную роскошь. Теперь все это доставалось ему на тарелочке. Да и Фэй была удивительной личностью. По силе и ловкости она превосходила многих мужчин. Прекрасный компаньон и собеседник. Как ловко она ругалась, карабкалась по скалам и играла в разные игры. Ее азарт захватывал и вдохновлял. Она была исследовательницей и авантюристкой.
Однажды они заехали на устричную ферму. Фэй нужно было купить кварту свежих устриц. Когда она увидела лодку и черпак, ей тут же захотелось поехать вместе с мужчинами. Фэй спросила, когда отчаливает лодка (это был ялик, рассчитанный на двух-трех человек и снаряжение) и может ли она отправиться с ними на лов. Все мужчины – мексиканец-помощник, крутой на вид владелец и сам Нат – были околдованы этой стройной и гибкой женщиной, не знавшей, казалось, ни страха, ни смущения.
С ней всегда интересно, говорил он себе. Любая ситуация приносила с собой что-то новое. Когда они ехали к ранчо, Фэй показывала ему то птиц, то зверюшек, которых он не замечал. Она жила более насыщенно и интенсивно. Другое дело, что она фокусировалась только на настоящем и не умела рассуждать логически, вернее, не могла просчитывать в уме варианты. Фэй размышляла как ребенок, но, в отличие от детей, всегда добивалась своего. Она была способна преследовать цель очень долго… Интересно, как долго? Годами? На протяжении всей жизни? Сдается ли она когда-нибудь?
Нат интуитивно знал, что она никогда не сдавалась, а если притворялась уступившей в чем-то, то просто выжидала лучшего момента. «Мы для нее как вещи, которые она либо хочет иметь, либо нет», – подумал он. Мне посчастливилось оказаться желанной вещью. Она хочет заменить мною мужа. Выходит, мне повезло? Может ли мужчина назвать свою жизнь счастливой, если его домогается такая потрясающая женщина? Или ему по-прежнему следует довольствоваться скучным ограниченным существованием? А что, если это тенденция нашего общества? Новая роль для мужчин? Должен ли я преследовать собственные цели? Или мне лучше подчиниться другому человеку, более активному и эффективному в постановке и реализации целей?
И что плохого во всем этом?
К сожалению, он чувствовал что-то плохое и неправильное в происходящем. Даже по мелким поводам… Как в тот день, когда за обедом она подала салат, который ему не нравился. Натан попытался отказаться, но Фэй заставила его съесть все до последнего кусочка. Ей было плевать на вкусы любовника. Она вела себя с ним как ребенок с куклой. Сказала ешь, значит, ешь.
– Картофель содержит витамины и минералы, – съязвила Элси.
Девочки в шутку называли его «милым мальчиком», и этот «большой мальчик» ел вместе с ними кашку. Не то что «папочка». Не то что мужчина в госпитале, о котором почти все забыли. «Интересно, – подумал он, – закончится ли дело тем, что я начну избивать ее?» Он никогда не бил женщин, но чувствовал, что Фэй была способна довести мужчину до белого каления. Она просто не оставит ему выбора. Нет-нет! Она не добьется этого. Ей не удастся вывести его из себя.
«А сердечный приступ, – подумал он. – Когда пройдет немного времени и Фэй получит то, что хочет, когда я надоем ей и она решит избавиться от меня, не уготован ли мне сердечный приступ?» Нат вдруг понял, что боится ее.
Если под влиянием Фэй я зашел так далеко, что готов расстаться с женой и учебой, то она может превратить меня во что угодно. Что ей нужно сейчас? Чтобы я развелся с Гвен и женился на ней. Но сначала она должна разобраться с Чарли. Если, конечно, в какой-то момент я не взбунтуюсь. Не попытаюсь освободиться. Хотя вряд ли мне так повезет. Наверное, уже слишком поздно. Я не знаю, как отделаться от нее.
А что тут трудного? Мне лишь нужно перестать встречаться с ней. Или я настолько слаб, что не справлюсь с этим? Нет, не справлюсь, подумал Натан. Фэй найдет какой-нибудь способ и вернет меня, если захочет. Позвонит вечером и скажет что-то… или попросит о чем-то, и он опять не сможет отказать ей. Точнее, не захочет отказывать.
Какая необычная женщина! Какая сложная и загадочная личность! С одной стороны, она выглядела ловкой и проворной, но временами Нат замечал в ней узколобость, которая раздражала его. Потрясающая находчивость сочеталась в ней с качествами девочки-подростка: упрямой, обремененной нелепыми предрассудками среднего класса, неспособной мыслить самостоятельно и отрицающей известные истины. Эдакая жертва домашнего обучения, напуганная неудачами других людей и желающая обычных вех благополучия: большого дома, детей и мужа. К сожалению, ее представление о муже являло собой сказочное существо, которое помимо выполнения супружеского долга должно было зарабатывать кучу денег, заниматься огородом и мыть посуду. Идею о существовании образцового мужа девочки черпали в комиксах журнала «На этой неделе» – широко распространившийся предрассудок, который передавался в мире буржуазного быта из поколения в поколение. Если бы не грязная речь и несдержанный язык, Фэй могла бы претендовать на статус обычной домохозяйки. Однажды она сама назвала так себя, снимая одежду и забираясь к нему в постель. В тот вечер ее брат уехал в Петалуму за покупками. Нат хохотал, услышав от нее слова о маленькой домохозяйке.
Почему же она кажется мне столь привлекательной, думал он. Вряд ли здесь дело в физической красоте. В прошлом меня не тянуло на худощавых женщин, а она точно была худой. Иногда Фэй выглядела просто костлявой. Может быть, мне нравятся ее устои? В ней явно ощущаются традиции, нечто крепкое и нерушимое. Народная житейская мудрость. Я знаю, что она будет хорошей женой, потому что в каждой представительнице среднего класса заложена эта черта. К вопросам брака они подходят серьезно и консервативно. Никаких революционных веяний. На каком-то глубинном уровне я доверяю ей. Точнее, я доверяю ее семейному воспитанию и унаследованным чертам, тому, что не придумано Фэй и не находится под ее контролем. Она сама осознает, что под ее яркой личиной скрывается обычный человек, провинциальная женщина в самом чистом виде. И она привлекает меня не пестротой натуры, а тем, что находит чудеса в обычном, то есть находит необычное в самой себе.
– Ты считаешь себя мещанкой, не так ли? – спросил он ее вслух.
– А ты не знал? – ответила она. – Бог мой! Кем же мне еще быть? Рокершей?
– Почему ты заинтересовалась мной?
– Потому что ты хорошая заготовка для мужа. Я оцениваю тебя с чисто практической точки зрения. Никакой романтики.
Что тут можно было возразить? Она откинулась назад и, прислонившись к скале, сидела с закрытыми глазами. Пока Нат терзал себя тревожными мыслями, Фэй радовалась солнцу и шуму прибоя. Так они и провели остаток вечера.

(двенадцать)

В пятницу, несмотря на ругань сестры, я пошел в Инвернес-парк, чтобы встретиться с группой, собиравшейся в доме Клавдии Хэмбро.
Ее особняк располагался в одном из каньонов, почти на середине склона, у извилистой дороги, слишком узкой для больших машин. Снаружи дом выглядел уныло. Деревянные стены почернели от влаги, испарявшейся от земли и деревьев. У многих зданий, построенных в каньонах, такая же проблема. Они всегда остаются сырыми. Вокруг дома рос папоротник, местами такой высокий и густой, что едва не закрывал собой дворовые постройки. Сам особняк был большим: три этажа, с высоким портиком и балконом вдоль одной из стен. Обильная растительность скрывала размеры дома и делала его почти незаметным на склоне каньона. Лично я нашел его по нескольким машинам, которые стояли на обочине дороги.
Миссис Хэмбро встретила меня у передней двери. Ее наряд состоял из легкого китайского халата, шелковых брюк и комнатных туфель. На этот раз «конский хвост» был перевязан черной блестящей тесьмой, которая свисала до поясницы. Я отметил, что ее длинные и острые ногти покрывал серебристый лак. На лице было много макияжа. Тушь делала глаза излишне темными и удлиненными. На губах сверкала красная помада, подчеркнутая коричневой обводкой.
Пройдя среди книжных полок и оставив позади две стеклянные двери, я вошел в гостиную, стены и потолок которой были обшиты панелями из черного дерева. Везде стояли книжные шкафы, кресла и кушетки. У противоположной стены находился камин, над которым висел китайский гобелен, изображавший ветку дерева с горой на дальнем плане. Около камина в креслах, расставленных полукругом, сидели шесть-семь человек. Рядом на столе я заметил магнитофон, катушки лент и стопку журналов «Рок». Это издание публиковало подборки необычных научных фактов.
Люди в комнате выглядели немного напуганными и напряженными. Учитывая причину, по которой мы здесь собрались, я не винил их в этом. Миссис Хэмбро представила мне членов группы. Пожилой мужчина в выцветшей рубашке работал в хозяйственном магазине в Пойнт-Рейс. Второй мужчина, по словам Клавдии, считался лучшим плотником в Инвернес. Третий парень, блондин с короткой стрижкой, одетый в майку, широкие брюки и мокасины, был примерно моего возраста. Миссис Хэмбро сказала, что он владеет небольшой молочной фермой на побережье с другой стороны бухты близ Маршалла. Из женщин мне особенно запомнилась крупная и хорошо одетая сорокапятилетняя красавица. Ее муж заведовал кофейней в Инвернес-парке. Рядом с ней сидели жена техника ретрансляционной станции и жена автомеханика на вокзале Пойнт-Рейс.
Когда я сел в кресло, в гостиную вошла супружеская пара средних лет. Миссис Хэмбро сообщила, что они обосновались в Инвернес недавно. Мужчина работал ландшафтным дизайнером, а его жена модельером одежды. Они переехали в Марин-Каунти по причине ухудшившегося здоровья. Как я понял, больше никого не ждали. Клавдия закрыла стеклянные двери и села перед нами. Встреча началась. Блондин по знаку хозяйки опустил металлические жалюзи. Миссис Хэмбро попросила крупную даму (ее звали миссис Брюс) лечь на кушетку, обтянутую кожей. Миссис Хэмбро загипнотизировала ее и заставила вспомнить несколько моментов из прошлых жизней. Это требовалось для создания контакта с внутренней личностью, которая редко выходит наружу, но способна получать информацию от высших существ, контролирующих жизни людей. Мне и супружеской паре объяснили, что через внутреннюю личность миссис Брюс наша группа будет собирать информацию о дальнейших замыслах высших существ о планах трансформации Земли и ее обитателей.
После вздохов и неясного бормотания миссис Брюс сказала, что высшие существа решили уничтожить Землю и что спасение будет дано только тем, кто контактирует с истинными силами Вселенной. Их вывезут с Земли на летающей тарелке примерно за день до всеобщего сожжения. После этих слов миссис Брюс впала в глубокий сон, во время которого сильно храпела. В конце концов миссис Хэмбро разбудила ее, посчитав до десяти и громко хлопнув в ладоши.
Естественно, все мы были возбуждены и напуганы таким известием. Если прежде я имел какие-то сомнения, то мой контакт с внутренней личностью миссис Брюс, передававшей информацию от высших существ, заставил меня поверить в инопланетный разум. Прежде всего я имел эмпирическое подтверждение, а оно считается лучшим научным доказательством.
Теперь перед группой стояла новая проблема. Нам требовалось расшифровать точную дату конца света. Миссис Хэмбро нарезала двенадцать полосок бумаги и написала на них названия месяцев. Затем она приготовила полоски с датами в диапазоне от единицы до тридцати одного. Она положила две кучки полосок на стол и снова ввела миссис Брюс в гипнотический транс. Последовал вопрос: кто из присутствующих может стать проводником инициированного знания и определить роковую дату?
Миссис Брюс заявила, что избранной персоной является тот, кто совсем недавно присоединился к группе и пришел сюда один. Очевидно, высшие существа имели в виду меня. Когда наша хозяйка разбудила миссис Брюс, она велела мне закрыть глаза и взять со стола по одной полоске из каждой кучки. На виду у остальных участников встречи я приблизился к столу и выбрал две бумажки. На первой было написано «апрель». На второй значилось число «23». То есть, судя по информации высших существ, управлявших Вселенной, наш мир должен был погибнуть двадцать третьего апреля.
Я вдруг понял смысл своей жизни. Меня избрали для оглашения даты глобального события конца света и уничтожения Земли. Разумные силы управляли моей судьбой. Для выполнения этой миссии они привели меня из Севильи в Дрейкз-Лендинг. Неудивительно, что в нужное время я оказался у стола в гостиной миссис Хэмбро и объявил роковую дату. В тот исторический момент вся наша группа сохраняла спокойствие. Участники встречи держали свои чувства в узде. Мы пили кофе и молча медитировали над полученным сообщением.
Затем мои коллеги начали спорить о том, нужно ли нам информировать журнал «Сан-Рафаэль» и газету «Бейвуд-Пресс» о надвигавшейся катастрофе. В конечном счете они решили не делать публичных заявлений, поскольку люди, намеченные для спасения, должны были получить от высших разумных существ (мы называли их просто ВРС) телепатическое оповещение.
С легким туманом в голове участники собрания прервали встречу и торжественно, словно члены религиозной общины, выходящие из церкви, покинули дом миссис Хэмбро. Тот мужчина, который работал в хозяйственном магазине, подвез меня до кипарисовой дорожки перед особняком моей сестры. Я не запомнил его имени. Во время поездки мы молчали, потому что были озабочены своими мыслями.
Когда я вошел в дом, Фэй вытирала пыль в гостиной. Я думал, она будет расспрашивать меня о встрече, но, судя по всему, ее тревожило нечто другое. По резким жестам сестры мне стало ясно, что в данную минуту ее не интересовали мои впечатления, как, впрочем, и я сам.
– Звонили из госпиталя, – наконец сказала она. – Лечащий врач попросил меня приехать к нему. Он хочет поговорить со мной о Чарли.
– Плохие новости? – с усмешкой спросил я.
Фэй могла бы услышать от меня слова, которые не шли ни в какое сравнение с любым из возможных известий. Но, даже зная о скором конце света, я беспокоился о Чарли.
– Что тебе сказали? – спросил я, последовав за ней.
Она вошла в свою спальню и раздраженно ответила:
– Ничего не сказали! Просто врач хочет обсудить со мной срок выписки Чарли из госпиталя.
– Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?
– Мне нездоровится. Я не смогу вести машину в таком состоянии. Но ты не переживай. Я уже позвонила Энтайлам, и они согласились отвезти меня в Сан-Франциско.
Она вошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Послышался шум бегущей воды. Фэй принимала душ и меняла одежду.
– Похоже, новости не такие уж и плохие, – сказал я, когда она снова появилась передо мной. – Если врач говорит о выписке Чарли…
– Все будет хорошо, – оборвала меня сестра. – Успокойся и иди к себе.
Этот тон Фэй часто использовала с девочками. Внезапно она замолчала, посмотрела на меня и спросила:
– Ты ничего не рассказывал Чарли? О том, что Нат бывает здесь?
– Нет.
– Черт бы тебя побрал, – проворчала она, буравя меня сердитым взглядом. – Могу поспорить, что ты проболтался. Я чувствую нутром, что ты говорил ему о нас!
– Это мой долг, информировать его о научно достоверных фактах. Почему я не должен рассказывать Чарли о том, кто приходит сюда? Ведь это его дом. Он имеет право знать, какие гости появляются здесь в его отсутствие.
Глядя на меня, она похлопала себя ладонью по груди и закричала:
– Это мой дом! И это мое личное дело!
Увидев на ее лице тревогу и злость, я почувствовал беспокойство. Не зная, что сказать, я вышел из дома и поиграл с собакой. Затем на подъездной дорожке появился «Студебекер» Энтайлов. Натан и его жена помахали мне руками. Нат, сидевший за рулем, погудел в рожок. Фэй выбежала к ним из дома (в плаще, в костюме, на высоких каблуках) и села в машину. Перед тем как уехать, она высунулась в окно и крикнула мне:
– Будь здесь, когда девочки вернутся домой. Если меня не будет к пяти, приготовь им ужин. Не забудь вытащить мясо из холодильника. Пусть оно размораживается. На гарнир свари картошку.
Машина умчалась. К моему глубокому разочарованию, я не успел рассказать Фэй о встрече с уфологами и о том, что ВРС избрали меня для оглашения даты, на которую был намечен конец света. Чувствуя обиду, я вернулся в дом, сел в гостиной на софу и стал читать вечернюю газету. Мне не давали покоя обвинения моей сестры. Я просто выполнял свой долг, информируя Чарли. Но почему она так рассердилась на меня? Даже понимая, что Фэй была неправа, я все равно расстроился из-за этой ситуации. Мне всегда становилось неприятно, когда кто-то злился на меня.

Пока Фэй ездила в Сан-Франциско, я устроился в студии и, используя печатную машинку, создал на бумаге новое и более яркое описание событий, происходивших в нашем доме. Мне казалось, что Чарли должен был знать эти факты. Наука утверждает, что человеческий выбор возможен лишь при наличии предварительных данных, а точный план действий требует полной и научно организованной информации. Вот что отличает нас от животных.
В качестве аналога или модели я взял оставшиеся у меня журналы «Захватывающие чудеса» и «Удивительные истории», точнее, несколько рассказов, которые произвели на меня особенно сильное впечатление. Изучив стиль изложения, я понял метод, благодаря которому их авторы драматизировали, делали более красочными те или иные эпизоды. Разложив раскрытые журналы перед собой на столе, я приступил к кропотливой работе.
Скоро Чарли вернется из госпиталя. Я должен был представить ему художественный отчет о сложившейся ситуации. Этот документ мог послужить основой для его дальнейших действий.
Фэй приехала поздно вечером. Она сказала, что Чарли выпишут домой на этой или на следующей неделе. К счастью, я далеко продвинулся в своей работе и был уверен, что закончу ее к сроку. Фактически мне удалось завершить отчет на следующий день, поэтому в пятницу я сел в автобус и поехал в Сан-Франциско. У меня на коленях лежал свернутый в трубку и перевязанный резинкой доклад, написанный в яркой и драматической манере.
Проведя некоторое время в публичной библиотеке и посмотрев новые журналы, я отправился в университетский госпиталь. Чарли, одетый в больничный халат, загорал в инвалидной коляске на солнышке.
– Добрый день, – сказал я.
Он повернулся ко мне, и его взгляд задержался на свернутой в трубку бумаге у меня в руке. Кажется, он понял (или как-то догадался), что я принес для него очередную сводку из нашего дома. Чарли открыл рот для приветствия, но передумал.
– Уже недолго осталось, – подбодрил его я. – Всего несколько дней до твоей выписки из госпиталя.
Он молча кивнул. Взяв стул, я сел напротив него.
– Не читай мне этой дряни, – вдруг выкрикнул Чарли.
– Здесь художественно изложенные научные факты.
– Пошел вон!
Его реакция смутила и расстроила меня. Я ошеломленно вертел в руках резинку и чувствовал себя как дурак. Мои пальцы сжимали свернутые листы – плод напряженного труда. Для чего я его создавал?
Наконец я собрался с духом и сказал:
– Разница между нами и животными заключается в том, что мы можем пользоваться словами. Я правильно говорю?
Он кивнул, хотя и с явной неохотой.
– Мы расширяем свой кругозор и учимся с помощью написанных текстов. Если бы ты не умел читать, то никогда бы не узнал о такой далекой стране, как Сиам.
Я прояснил эту идею на нескольких примерах. Он слушал и молчал. Я подождал немного, затем развернул страницы, разгладил их ладонью и начал читать. Чарли не перебивал меня, но когда я закончил свой отчет, на его лице появилось неопределенное выражение. Казалось, он вот-вот рассмеется.
– Как тебе удалось навалить такую кучу дерьма? – спросил он с сарказмом.
Его губы кривились. Одна щека подергивалась. Глаза блестели, словно он сходил с ума. Я видел, как тряслись его руки.
– Все это похоже на рассказ из старого дешевого журнала, – продолжил Чарли. – Где ты нахватался таких фраз? «Ее грудь походила на два холмика взбитых сливок. На конусы чистого экстаза с красными вершинами». Откуда ты взял такое фуфло?
Его слова смутили меня еще больше. Отложив листы в сторону, я попытался объяснить свою позицию:
– Мне хотелось оживить отчет.
Он смотрел на меня с тем же непонятным и странным выражением. Затем его лицо вдруг начало краснеть. Дыхание участилось. На миг мне показалось, что Чарли собирается чихнуть, но он захохотал. Я почувствовал гнев от такого открытого оскорбления. Он смеялся все громче и громче.
– А ну-ка почитай мне тот кусок… – хрипло выдохнул он между приступами хохота. – Как там было у тебя… «Я увидел, что обе полы ее декольтированного до талии платья крепились лишь брошкой в районе пупка».
И он снова зашелся в безудержном смехе. Такая реакция напугала меня. Я не думал, что Чарли отреагирует на мой отчет подобным образом. Его неудержимый хохот нервировал меня. Я попытался что-то ответить, но начал заикаться. Мое тело стало изгибаться само по себе. Изо рта исходило неприятное мычание…
– А еще, давай, про то…
Он попытался вспомнить точные слова. Я видел, как шевелились его губы.
– Ага! «Я поцеловал ее горячие сладкие губы, а затем толкнул Фэй на кушетку. Она сама подставляла мне страстное тело…»
Наконец мне удалось заговорить, и я с возмущением закричал:
– Ты вырываешь отдельные фразы! Это нечестно! Я дал тебе полный отчет о важных фактах. Каждый описан с абсолютной точностью! Ты должен иметь информацию о том, что случилось в твое отсутствие. Разве не так? Тебе нужны данные для последующих действий.
– Действий? – спросил он. – Что ты имеешь в виду?
– Ты должен разобраться с ними, когда вернешься домой, – не видя здесь сложностей, ответил я.
– Послушай, Джек, это все происходит у тебя в голове, – сказал мне Чарли. – У тебя просто гнилые мозги. Ты псих! Придурок! Каждый, кто пишет такое о своей сестре, является законченным дебилом! Просто прими это как научный факт! И знаешь что? Ты тупой извращенец! Ослиная задница! Пошел вон отсюда!
В коридоре появились две медсестры. Чарли повысил голос и попросил их подойти.
– Уберите его отсюда! Он выводит меня из себя!
Я встал и ушел. Мне давно уже хотелось убежать от этого неблагодарного человека. На всем пути от Сан-Франциско до Инвернес меня трясло от гнева и обиды. Это был худший день в моей жизни. Я знал, что не забуду его до самой смерти. Когда автобус проезжал через парк Самуэля Тейлора, мне в голову пришла мысль обратиться к третьей стороне, к объективной и незаинтересованной персоне. Допустим, я изложу ей всю ситуацию: мои намерения при составлении отчета и неправомерную реакцию Чарли. Пусть эта персона взвесит мои аргументы и придет к независимому решению. Мне просто хотелось понять, что я сделал не так… что было сделано неправильно.
Сначала я планировал написать письмо в журнал «Сан-Рафаэль» или в газету «Бейвуд-Пресс». Я даже начал составлять в уме послание к редактору. Но затем нашлось другое решение. Распрямив листы на коленях, я исправил ошибки и отредактировал фразы, которые по тем или иным причинам не понравились Чарли. После этого мне оставалось лишь вложить отчет в конверт и написать адрес Клавдии Хэмбро. Выйдя на остановке в Инвернес-парке, я пошел по узкой дороге к ее особняку. Не создавая лишнего шума и не отвлекая обитателей дома от важных дел, я подсунул конверт под дверь и ушел.
Уже у дома Фэй (а пешая прогулка от Инвернес заняла больше времени, чем езда на автобусе) я вдруг понял, что не написал на отчете свое имя. На мгновение мне захотелось вернуться, но затем я вспомнил, что у меня с миссис Хэмбро имелась телепатическая связь. То есть она должна была понять, от кого пришел этот важный документ. Кроме того, в отчете указывались имена Ната Энтайла и моей сестры. Поэтому она без проблем могла определить источник информации.
Обрадовавшись этому счастливому стечению обстоятельств, я быстрым шагом направился домой. Затем мне вдруг вспомнилось, что через месяц наступит конец света и в тот день, который я назвал на собрании, все знакомые люди Чарли, Фэй, Натан и Гвен погибнут в космическом огне. Теперь уже ничто не имело принципиального значения. Не важно, признает ли Чарли изложенные факты. Не важно, как он поступит, когда вернется из госпиталя. Теперь все не важно. Я знал, что все эти люди превратятся в радиоактивную пыль. Просто в горстку черного пепла.
Яркая картина их гибели преследовала меня почти неделю. Я не мог избавиться от нее, как бы ни старался. Несколько раз мне удавалось думать о чем-то еще, но картина катаклизма снова и снова вставала перед глазами.

(тринадцать)

Однажды вечером, когда Нат приехал в дом Фэй, дети встретили его возбужденными криками. Как только он вышел из машины, Бонни сообщила ему:
– Одна из овец родила ягненка! Она родила его всего две минуты назад!
– Мы видели роды через окно! – прокричала Элси. – И девочки из «Синички» тоже видели. Они пекли хлеб и заметили четыре ножки, а я сказала им: «Смотрите, это ягненок!» Так оно и оказалось. Мамочка говорит, что это овечка! Это девочка-ягненок. Иди быстрее!
Девочки подпрыгивали от восторга и бежали рядом с ним. Натан миновал гостиную и вышел в патио. Фэй, одетая в излюбленные желтые шорты, топик с открытой спиной и сандалии, сидела в кресле-шезлонге и пила мартини.
– Одна из овец дала приплод, – сказала она, не оборачиваясь. – Мои подопечные из «Синички» только что уехали.
– Да, дети рассказали мне, – ответил Нат.
Фэй продолжала смотреть на поле, которое начиналось за невысокой оградой и сеткой для бадминтона. Наконец Нат заметил овцу. Она лежала на боку, как большой темно-серый мешок. Он не видел ягненка, только какое-то шевеление. Время от времени ухо овцы подрагивало.
– Это означает, что она взволнованна, – сказала Фэй. – Когда овцы прядут ушами, это признак тревоги.
Чуть позже овца встала на ноги, и Нат увидел крохотное черное пятно на траве. Это был ягненок. Овца подталкивала его сначала носом, затем одним из копыт. Ягненок поднялся, дрожа и покачиваясь на тонких ножках. Он прильнул к разбухшему соску матери и стал сосать молоко.
– Мы уже обо всем позаботились, – сказала Фэй. – Я закрыла собаку в ванной, так что если пойдешь туда, не выпускай ее. В прошлом году чертов пес убил всех ягнят. Он нашел их, когда они были в крови, и, видимо, посчитал кусками мяса.
– Понятно, – сказал Нат.
Он сел на плетеный стул рядом с Фэй. Девочки, побыв немного с ними, пошли кататься на трехколесном велосипеде.
– Мне кажется, что она собирается рожать второго ягненка, – сказала Фэй. – Смотри, какая она толстая.
– Может, просто молока много собралось?
– Нет.
Позже, на закате, занося в гараж трехколесный велосипед, Нат увидел, что овца опять лежит на боку. Ее задняя часть ритмично сотрясалась. Он понял, что хозяйка дома была права, и направился на кухню. Фэй готовила салат у плиты.
– Ты угадала, – сказал он. – У овцы снова схватки.
– Этот ягненок родится мертвым. Если интервал между родами больше часа, второй ягненок всегда умирает.
Она отставила тарелку в сторону и пошла надевать плащ.
– Но ты же не знаешь наверняка, – возразил он, следуя за ней. – Может быть, все обойдется.
Нат ничего не знал об овцах, но ему хотелось приободрить ее, вселить какую-то надежду. Взяв фонарь – а небо уже потемнело и встретило их россыпью звезд, – они направились к овце. Животное стояло на ногах и щипало траву. Рядом лежал первый ягненок. Его головка была приподнята.
– Придется звонить ветеринару, – сказала Фэй.
Вернувшись в дом, она долго говорила по телефону.
Нат скучал, бродил по комнатам и временами смотрел через окно на поле. Снаружи стемнело. Он видел только контуры эвкалиптов на повороте подъездной дорожки.
Фей вышла из спальни и сказала:
– Ветеринар просил перезвонить через час или раньше, если что-то случится. Говорит, овца должна пройтись немного. Мы должны заставить ее ходить. Это ускорит роды. Но он согласен со мной. Нет никаких шансов, что ягненок родится живым.
Они поужинали, затем, так и не убрав посуду со стола, надели плащи, взяли фонарь и вышли на поле. Круг света выхватил из темноты одну овцу, затем другую.
– Нет, – крикнула Фэй. – Свети туда.
Нат повел лучом фонаря и увидел овцу у забора. От нее тянулась какая-то черная паутина, которая, провисая в воздухе, вела к небольшому пятну мокрой черноты на траве.
Казалось, что там лежал какой-то сморщенный ком. Фэй подошла поближе и сказала ровным голосом:
– Это мертвый ягненок. Большой.
Пригнувшись ниже, она добавила:
– Хорошенький. Мужского пола. Она его только что родила.
Фэй засучила рукава и начала отдирать от овцы кровавые мокрые волокна. На мордочке овцы блестели полосы слизи.
– Был бы барашек, – сказала Фэй, переворачивая ягненка.
– Да, очень жаль, – ответил Нат.
Он не чувствовал никаких эмоций, только физиологическое отвращение к комку кровавой слизи. Испугавшись, что Фэй передаст ему труп, он отступил на шаг и вдруг почувствовал вину. Тем временем Фэй, раздвинув пасть ягненку, несколько раз надавила на его реберную клетку.
– Он все еще теплый, – сказала она. – Прежде я находила окоченевшие тела. Этот очень большой. Роды шли пять часов. Он слишком долго выходил.
Фэй подняла ягненка за заднюю ногу и похлопала его ладонью по грудине.
– Так делают со щенками, – объяснила она. – Черт! Не помогает. Жаль. Идеальный ягненок. Разве не странно? Он пять месяцев развивался, а затем взял и умер. Какая беда!
Она продолжала делать ему массаж сердца, очищала морду от слизи и похлопывала его по бокам. Овца и выживший ягненок отошли подальше.
– Они умеют отличать живых от мертвых, – сказала Фэй. – Иногда овцы подталкивают носом ягнят целый час, пытаясь оживить их.
Она встала.
– Посмотри на мои руки. Они все в крови.
– Ты хочешь, чтобы я отнес труп в мусорный ящик? – спросил Натан.
– Нет, мы похороним его.
Тошнота отступила. Он поднял ягненка за заднюю ногу. Какой тяжелый! Неся его перед собой, Нат направился к дому. Фэй шла в двух шагах позади, освещая фонарем дорогу.
– Зато одного она точно выкормит, – сказала Фэй. – Когда ягнята рождаются слишком слабыми, мы приносим их домой, обмываем и сушим, кормим специальным сиропом, даем воду, а затем возвращаем самке. У нас никогда еще не было ягненка-самца. Они очень хрупкие и нежные. В основном рождаются мертвыми. Слишком большие, чтобы вылезти.
С помощью лопаты и кайла Натан вырыл яму около кипарисов. Там почва была более влажной и мягкой.
– В любом случае у тебя остался один ягненок, – сказал он, вытирая пот.
Фэй промолчала.
– На меня произвело большое впечатление то, как ты без колебаний начала удалять с нее эту дрянь.
«Настоящая женщина-фермер, – подумал он. – В шортах, сандалиях и синем плаще. Никакого волнения или отвращения. Традиции и прочные устои, о которых я недавно размышлял. Лучшие ее качества. Они всегда проявляются в критических ситуациях, и тогда Фэй начинает действовать без оглядки».
– Мне следовало сделать ему искусственное дыхание, – сказала она. – Рот в рот. Но я не могу. Слизь, кровь… Это выше моих сил. Пойду, позвоню ветеринару и расскажу ему, что случилось.
Передав фонарь Натану, она направилась к дому. Похоронив ягненка, он вымыл руки под краном во дворе и вернулся в гостиную. Девочки ушли в свою комнату смотреть телевизор. На столе стояла неубранная посуда. Нат собрал тарелки и вилки и отнес их в раковину. Интересно, где был Джек? Наверное, в своей комнате. Брат Фэй не появлялся на виду, когда Нат приезжал сюда по вечерам. Он даже не ел вместе с ними.
– Я помою посуду сама, – войдя в кухню, сказала Фэй. – Оставь ее в покое.
Она прикурила сигарету.
– Пойдем, посидим в гостиной.
– Где твой брат? – спросил Натан, когда они сели на кушетку.
– У Клавдии Хэмбро. На встрече группы. Чрезвычайная сессия.
Она задумчиво курила.
– Ты опечалена?
Она приподняла голову и посмотрела на него.
– Немного. Просто задумалась кое о чем.
– Да… Смерть ягненка опечалила бы любого.
– Дело не в ягненке, – ответила Фэй. – Меня опечалило, что ты хотел помыть посуду. Ты ведь собирался это сделать, верно?
– А почему бы и нет?
– Мужчина не должен мыть тарелки.
– Мне казалось, что ты будешь не против.
Натан знал, что ей не нравилось мыть посуду. Она всегда поручала это дело кому-нибудь другому, например своему брату.
– Я хочу, чтобы ты никогда не делал этого, – заявила Фэй.
Она вонзила сигарету в пепельницу и потушила ее.
– Даже если я попрошу, скажи мне «нет».
Встав с кушетки, она начала ходить по комнате.
– Ты не против, если я немного похожу?
На ее лице застыла механическая улыбка. Почти гримаса.
– Ты всем своим видом просила меня помыть посуду, но надеялась, что я откажусь? – возмутился Нат. – Тебе хотелось услышать от меня слово «нет»?
– Никогда не соглашайся, если я буду заставлять тебя делать женскую работу. Это неправильно. Мужчина должен оставаться сильным. Он должен сохранять свой авторитет. Мужчина в браке абсолютный лидер, а женщина обязана ему подчиняться. Без наставлений супруга она не понимает, что нужно делать для благополучия семьи. Надеюсь, ты будешь мной руководить. Я хочу зависеть от тебя.
– То есть, выполняя твои просьбы и домашнюю работу, я теряю свой авторитет?
– Ты опускаешься в глазах других людей, – поправила она. – И тем самым ты позоришь меня. Если хочешь нравиться мне, то просто оставайся самим собой и делай то, что считаешь нужным. Я буду уважать тебя еще сильнее, если ты начнешь демонстрировать мужской авторитет. Детям тоже важно чувствовать его.
– Значит, плохо, когда дети видят, как мужчина моет тарелки?
– Плохо, когда мужчина выполняет указания женщины. Дети должны видеть обратное. Те моменты, когда он указывает женщине. Это принципиально важно. Я надеюсь, что ты будешь вести себя со мной авторитетно. Вот что ты должен привнести в наш дом. Мужской авторитет. Мы все нуждаемся в нем.
– Ага! – ответил он, с трудом сохраняя спокойствие. – Выходит, под мужским авторитетом ты подразумеваешь мои капризы и споры с тобой? Хорошо. Допустим, я возразил тебе. Что дальше? Что ты сделаешь?
– Я буду уважать тебя.
– Нет! Тебе это не понравится. Разве ты не видишь парадокса? Если я выполню твою просьбу…
Она печально вздохнула:
– Ладно. Вали теперь все на меня.
– Что?
– Я снова оказалась виноватой, – ответила Фэй.
Нат с изумлением посмотрел на нее, не понимая этой быстрой смены настроения.
– Нет, давай разберемся, – наконец сказал он. – Мы оба вовлечены в некую ситуацию. В общении друг с другом нам следует гармонично совмещать чувство ответственности и собственные принципы. Никто не должен манипулировать другим.
– Тем не менее ты манипулируешь мной. Ты пытаешься изменить меня.
– Когда это я манипулировал?
– Прямо сейчас! Ты хочешь изменить меня!
– Я просто показывал тебе противоречие в твоих желаниях.
– Довольно! – закричала она. – Ты снова начинаешь оскорблять меня!
– Решила подраться? – с усмешкой спросил Нат.
– Я устала от твоей скрытой враждебности, – обиженно ответила Фэй. – И я хочу нормальных честных отношений. Если ты без этого не можешь, то выражай свою враждебность открыто, а не хитрыми и ханжескими методами недоучившегося педагога!
Какое-то время он молчал.
– Можешь уходить, – добавила она. – В любое время. Тебя здесь никто не держит. Почему ты еще здесь? Ведь это не твой дом, верно? Это мой особняк! Моя еда, моя посуда, мои деньги. Что ты здесь делаешь? Как ты вообще попал сюда?
Он не верил своим ушам.
– Факт остается фактом, – печально констатировала Фэй. – Я не нравлюсь тебе. Ты намекал на это тысячу раз. Ты считаешь меня безответственной, эгоистичной и требовательной… Что я веду себя по-детски, все время поступаю по-своему… Что я не люблю тебя так, как хочешь ты. Тебе кажется, что я использую тебя. Верно?
– До некоторой степени, – неохотно признался он.
– Почему же ты не оказываешь мне сопротивления?
– А зачем мне оказывать сопротивление? Я люблю тебя.
Она молча махнула рукой.
– Не понимаю, – продолжил Натан. – К чему все это?
Поднявшись с кушетки, он подошел к ней, обнял за талию и поцеловал в шею.
– Почему ты в таком состоянии?
Она прижалась щекой к его плечу.
– То же самое сказал мне сегодня доктор Эндрюс.
Фэй обвила его шею руками.
– Он заявил, что, говоря ему о тебе, я никогда не описываю твоих характерных черт. Как будто на самом деле я не вижу тебя. Словно ты для меня не существуешь в реальности. Это так сильно похоже на твои слова, что, возможно, вы оба правы. Бог мой! Я сейчас подумала и поняла, что это правда…
Отступив на шаг, она посмотрела на Натана.
– Допустим, то, что говорил мне Чарли, правда, которую я никогда не могла принять. Что я превратила его в вещь! Забрала у него все, что он имел! Да, я избалована, как ребенок, и всегда добивалась того, что хотела получить. Любой отказ вызывал обиду или вспышку раздражения. Вот почему он напивался, а затем приходил домой и избивал меня. Это был его единственный ответ на мое отношение к нему.
Фэй смотрела на Ната застывшим взглядом.
– Это я заставила его заболеть. Честно говоря, мне хотелось, чтобы он умер. Его присутствие стало бременем для меня. Он перестал быть нужным. Я связалась с тобой, сломала твой брак, не заботясь о Гвен и даже о тебе… Потому что посчитала тебя хорошей заменой моему супругу. Я использовала старого мужа, и теперь мне нужен новый. Но если ты останешься здесь, я буду обращаться с тобой не лучше, чем с ним, и снова повторится то же самое. Ты будешь выполнять мою работу: мыть посуду и полы. Я превращу тебя в вещь, и, когда твои силы и терпение закончатся, ты начнешь напиваться и бить меня. А потом я умру. Если ты ударишь меня, это станет последней каплей. Мне просто незачем будет жить.
Она замолчала, глядя на него отсутствующим взором.
– Я никогда не ударю тебя, – погладив ее короткие волосы, пообещал Натан.
– Чарли тоже не бил меня прежде.
– Понимаешь, мы с тобой можем откровенно говорить. Мы можем обсуждать свои проблемы. Наше образование позволяет нам оценивать ситуацию сходным образом. А Чарли этого не мог.
Она кивнула.
– Мы способны на цивилизованную демонстрацию нашего негодования. Ты это сейчас и сделала. Мы можем напрямую решать любые вопросы…
– Просто посмотри правде в глаза, – прервала его Фэй. – Я бестактная и вульгарная женщина. Почему ты влюбился в меня?
– Потому что ты умная и смелая, – ответил он, поглаживая ее волосы. – Ты напоминаешь мне поколение первопроходцев.
Нат снова подумал о том, как она пыталась спасти ягненка.
– И ты не боишься, что я превращу тебя в домашнюю прислугу?
Шутливо оттолкнув его, она вышла во двор и чуть позже вернулась с двумя поленьями и хворостом для растопки. – Знаешь, что я хочу? Гарем мужчин, в котором были бы декораторы и дизайнеры, маляры и садовники, электрики, парикмахеры и сантехники. Еще я хочу, чтобы там оказались строители… Мне нужна новая мастерская для работы с глиной. Ты построишь мне мастерскую? Или я должна крутить гончарный круг в постели?
– Конечно построю, – с улыбкой ответил он.
– А если я разрушу твою карьеру? Заставлю бросить учебу? Возложу на тебя финансовую ответственность, чтобы ты работал до конца своей жизни и содержал меня и девочек? Что, если я захочу еще детей и, возможно, очень скоро? Я не говорила тебе о диафрагме?
– Говорила.
Она засмеялась:
– Вполне вероятно, что тебе придется заняться продажей земельных участков. А ты ведь хотел… получить профессию. Конец карьере.
На ее лице появилась озорная улыбка.
– Кем, говоришь, тебе хотелось стать?
– Адвокатом или историком.
– Бог мой! Тогда ты начал бы изводить меня судебными тяжбами!
– Я женюсь на тебе, – ответил Нат. – Вот увидишь! Я разведусь с Гвен и женюсь на тебе.
– А что мы будем делать с Чарли?
– Ты тоже разведешься с ним.
Внезапно он почувствовал сомнение.
– Ты не потребуешь развода?
– Нет, – сказала Фэй. – Я знаю, знаю, милый. В мое сознание намертво впечатаны буржуазные предрассудки, которые не соответствуют нынешней реальности. Но для меня развод невозможен. Брак заключается на небесах.
– Ну как же так? – разочарованно воскликнул он.
– Я полагаю, в моем случае эти предрассудки заменяют верность. Мы, провинциальные женщины, не поступаем иначе. Венчаясь в церкви, я поклялась оставаться с мужем в радости и горе. Для меня эта клятва останется нерушимой.
– Тогда единственным шансом будет смерть Чарли. Ты освободишься от клятвы, если он умрет?
– Если он умрет, я снова выйду замуж, – ответила Фэй. – Ради счастья девочек. Им нужен отец. Им нужен сильный мужчина, управляющий домом. Он свяжет семью с внешним миром и обществом. А мать будет кормить, одевать и согревать своих домочадцев.
Немного помолчав, Натан с тревогой в голосе спросил:
– Почему ты не попросишь его?
– О чем?
– Он ведь говорил о том же.
Нат чувствовал, что совершает ошибку. Но ему хотелось высказать это.
– Для него развод означает смерть. Наоборот, но то же самое…
Фэй бросила на него свирепый взгляд, который он видел на ее лице лишь дважды. Тем не менее когда она заговорила, спокойно и холодно, она полностью контролировала себя. Казалось, что бесстрастный голос исходил из глубин колодца мудрости, неопровержимого опыта и житейского знания.
– Ладно, – сказала она. – Я не могу обременять человека ответственностью за моих детей. Тем более что это дети от другого мужчины. Я не виню тебя, Нат. Ты прожил относительно легкую жизнь, и я не верю, что тебе удастся помогать моей семье достаточно долгое время. Я должна выйти замуж за мужчину, который действительно будет содержать меня. Давай говорить честно. Ты просто не способен на это.
Она равнодушно улыбнулась ему. Ей больше нечего было сказать. Почти грациозная улыбка, но она оказалась хуже пощечины. Нат направился в прихожую, чтобы надеть пальто.
– Ты уходишь? – спросила она.
– Не вижу причин оставаться.
– Да, тебе лучше уйти сейчас. И будет еще лучше, если ты уйдешь навсегда. Ведь это самый легкий путь, не так ли?
– Нет, не так!
– Да, милый, так! Бегство всегда было самым легким способом в решении проблем. Все, что тебе нужно сделать, так это надеть плащ и вернуться к Гвен.
Фэй проводила его до двери. Казалось, что ее лицо излучало белое сияние.
– Ты не поцелуешь меня на прощание? – спросила она.
Он поцеловал ее.
– Увидимся.
– Передавай привет Гвен. Возможно, скоро мы пригласим вас на ужин. Чарли вернется из госпиталя на следующей неделе, и мы устроим небольшой семейный праздник.
– Хорошо, – сказал Нат.
Почти не веря тому, что случилось, он закрыл за собой дверь и зашагал по гравию и хвое к машине. Включилось внешнее освещение: Фэй проявила заботу о нем. Свет не гас до тех пор, пока он не проехал подъездную дорожку. Затем, когда машина достигла поворота на трассу, особняк погрузился в темноту.
Нат в полном ошеломлении направился домой.
«Допустим, я не стал бы мыть посуду, – думал он. – Случилось бы это? Случилось бы. Рано или поздно случилось бы. Наши сомнения и обоюдная враждебность когда-нибудь всплыли бы наружу. Это был вопрос времени. Неизбежное событие».
Но Нат по-прежнему не мог поверить в разрыв отношений. Возвращаясь к Гвен, он боялся, что сойдет с ума от тоски по Фэй. Сможет ли он выдержать такой удар?

Подъехав к дому, Натан увидел у крыльца чужую машину. Он взбежал по ступеням и открыл ключом запертую дверь. Гвен сидела за столом на кухне, перед ней стоял бокал вина. Напротив нее сидел мужчина, которого Нат видел впервые, молодой блондин в очках. Они оба смотрели на него со страхом. Но вскоре к Гвен вернулось самообладание.
– Что ты так рано сегодня? – спросила она прерывающимся голосом. – Я думала, ты задержишься у нее подольше.
– Кто это? – указав на молодого человека, спросил Натан.
Его сердце бешено колотилось.
– Мне не нравится, когда я приезжаю домой и нахожу перед дверью чужую машину!
– Ты это серьезно? – ухмыльнулась Гвен.
Ее язвительность и нескрываемое отвращение к нему поколебали Ната. Он никогда не слышал, чтобы она говорила с таким сарказмом. Каждый слог ее короткой фразы выражал безжалостность и грубость, словно это был финал их супружеской жизни, словно между ними больше ничего не осталось. Он уловил в ее голосе окончательный приговор.
– Ну, извини, – сказала она. – Я думала, что ты останешься у Фэй до полуночи. Или, возможно, до утра.
Молодой человек поднялся на ноги.
– Не уходи! – крикнула Гвен, переводя на него пылающий гневом взгляд. – Тебе-то зачем уходить?
Она повернулась к Натану и со злой усмешкой пояснила:
– Понимаешь, мы на середине дела. Может, покатаешься где-нибудь и вернешься через пару часиков?
– Какого еще дела? – спросил он.
– Мы налаживаем взаимопонимание, – ответила Гвен. – Прелюдию к дальнейшим отношениям. Это Роберт Эльтроччи. Он живет неподалеку от нас. Там, где красивые птицы. Не помнишь? Он выращивает длиннохвостых попугаев и продает их в Сан-Франциско.
Нат промолчал.
– Так ты не против, если мы продолжим? – спросила Гвен. – Всего пару часиков.
Она помахала ему рукой, как будто прощалась.
– Пока-пока.
Нат повернулся к молодому человеку и рявкнул:
– Вон отсюда!
Эльтроччи отодвинул в сторону стакан вина и, поднявшись с показной медлительностью, сказал:
– Ладно, Гвен, я пойду. Надо выполнить кое-какую работу.
В дверях он остановился и спросил:
– Увидимся в обычное время?
– Хорошо, – игнорируя мужа, ответила Гвен. – Позвони мне. Нет, лучше я позвоню тебе.
Затем она придала своему голосу специально для Натана интонацию влюбленности:
– Спокойной ночи, Боб.
– До завтра, – ответил Эльтроччи.
Передняя дверь захлопнулась, и вскоре машина блондина отъехала от дома.
– Как там Фэй? – не поднимаясь из-за стола, спросила Гвен.
Она отпила вино и посмотрела на него поверх стакана.
– Нормально, – ответил Натан.
– Конечно, для тебя это нормально, – дрожащим голосом сказала Гвен. – А я считаю ваши встречи абсолютно ненормальными.
– Я не желаю видеть у нашего дома чужие машины! – крикнул он. – Между прочим, я ни разу не приводил сюда Фэй. Это непорядочно и нечестно! Ты можешь встречаться с кем угодно! Но не приводи их сюда! Это не только твой дом! Он еще и мой!
– Мы не можем встречаться в его доме, – ответила Гвен. – Он женат, и у него есть шестимесячный ребенок.
Услышав ее слова, Натан почувствовал приступ безнадежной тоски. Вот последствия его отношений с Фэй. Он уничтожил свой брак, и осколок этого взрыва вонзился в кого-то еще – в незнакомого человека… в женатого мужчину с маленьким ребенком.
– Ну, раз ты разрешаешь мне встречаться с кем угодно… – продолжила Гвен.
– Да, я подал тебе дурной пример, – прошептал Натан.
Она промолчала.
– Теперь ты отвечаешь тем же. Это месть. Интрижка с первым попавшимся парнем. Ты мстишь как бы мне, а страдают его жена и ребенок. Но у меня все не так. Я хочу жениться на Фэй. У нас серьезные отношения. А разве ты влюблена в этого придурка? Могу поспорить, что он тебе и даром не нужен!
Она по-прежнему молчала.
– Это ужасно! Это худшая история, которую я слышал! Как ты только додумалась до такой невыразимой пошлости?
Гримасу страдания на лице его жены сменила злая усмешка. Упреки мужа лишь укрепили ее решительность.
– Один из нас должен уйти, – сказал Натан.
– Хорошо. Уходи.
– И уйду, – ответил он.
Войдя в спальню, Нат сел на кровать.
– Сейчас мне не хочется идти куда-то, – проворчал он. – Возможно, завтра…
– Нет, сейчас! – крикнула Гвен.
– Пошла к черту! Заткнись! Лучше молчи, или я за себя не отвечаю!
Он почувствовал испарину на лбу.
– Не угрожай мне, – зарыдав, сказала Гвен.
Она выбежала в гостиную, и Нат услышал скрип кушетки. Дом погрузился в тишину. – «О боже, – подумал он. – Это какое-то бедствие. Мой брак разрушен. Что со мной происходит? Какого черта я делаю?» Скрип кушетки раздался снова. Гвен появилась в проеме двери.
– Ладно, я ухожу, – сказала она. Можешь оставаться у нее целыми днями. Я уеду в Сакраменто, к своей семье. Ты дашь мне ключи от машины?
– Если ты возьмешь ее, я не смогу выполнять свою работу.
Его сердце билось так быстро и сильно, что он с трудом произносил слова. Слова отнимали много энергии и не складывались во фразы.
– Тогда отвези меня в Сакраменто, а сам возвращайся назад, – предложила Гвен.
– Хорошо.
– Мне нужно забрать свои вещи. Сейчас уже поздно, соберу их завтра утром… Тогда нет смысла уезжать сегодня в Сакраменто. Это слишком далеко, на дорогу уйдет вся ночь. Я остановлюсь в мотеле. Отвези меня в Пойнт-Рейс.
– Нет, – ответил он. – Если мы поедем, то только в Сакраменто. – Гвен посмотрела на него и, закусив губу, ушла в гостиную. Сначала Нат ничего не слышал. Затем он вдруг понял, что его жена собирает вещи. Она вытаскивала из шкафа чемоданы.
– Думаю, ты права, – крикнул он из спальни. – Нет смысла ехать ночью в Сакраменто. Подожди до завтра. Утром мы все обсудим. И зачем тебе ночевать в мотеле, если ты можешь провести ночь здесь?
– Я не собираюсь спать с тобой, – ответила Гвен. – Поезжай к своей Фэй и спи в ее доме, а я останусь здесь.
– Лучше постели себе на кушетке. Или, если хочешь, я буду спать там.
– Почему ты отказываешься возвращаться к ней? – спросила Гвен, появившись в дверях. – И почему ты приехал от нее так рано?
– Мы поссорились.
Он не смотрел на Гвен, но чувствовал на себе ее взгляд.
– Ничего серьезного. Просто овца родила мертвого ягненка, и Фэй расстроилась. Эти роды были ужасным зрелищем. От трупа к овце тянулась кровавая слизь.
Он начал рассказывать ей о своих переживаниях, Гвен какое-то время слушала его, а затем снова ушла. Через несколько минут он увидел ее с чемоданами в руках. Чувствуя ярость, Нат вскочил с постели и вышел в гостиную.
– Ты даже не пожелала выслушать меня! – возмутился он.
– Мне и так уже достаточно.
– А могла бы послушать! Что тебе стоит? Я прошел через настоящий ад! Хоронил труп животного! Неужели тебе так трудно меня выслушать? Меня там едва не стошнило!
– Мне жаль мертвого ягненка, но у меня свои проблемы, – ответила Гвен. – Я давно уже знаю о ваших случках. Ты оставался у нее по вечерам и даже по ночам. Я ничего не говорила. Я позволяла тебе делать все, что ты хотел. И когда люди приходили и удивлялись, что моего мужа нет дома, я говорила им, что ты работаешь допоздна в Мил-Вэли. Я никому не жаловалась на твою измену.
– Спасибо, но…
– Не представляю себе, что ты будешь делать, когда Чарли вернется из госпиталя. Все выплывет наружу! Думаешь, он не узнает? Кто-нибудь расскажет ему о ваших шашнях. Такое в маленьком городе не удержишь в секрете. Тут все знают обо всех.
– Если ты уедешь, то все поймут причину, – ответил Натан. – Вообще никаких сомнений не будет.
– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь и не дала убить тебя, когда он вернется домой?
– Да ничего он не сделает. Чарли больной человек. Он пролежал на больничной койке несколько месяцев и до сих пор не восстановился после сердечного приступа. Он скоро умрет. Ему недолго осталось жить на этом свете.
– Так вы надеетесь, что шока от горькой правды будет достаточно? – со злостью выкрикнула Гвен. – Убьете его и отправитесь прямой дорогой к счастью?
– Я люблю ее, Гвен. Мы с ней планировали заключить законный брак. Это поступок, которым я гордился бы всю жизнь. Возможно, ты не поверишь…
– Нет, почему же? Звучит правдоподобно. Тебя тянет к ней, потому что у нее есть дети. Я знаю, тебе хочется детей. Но ты не забывай, что мы не заводили их из-за твоей учебы. А она разрешит тебе закончить обучение? Конечно, при ее деньгах вы можете позволить себе и то и другое. Ты будешь учиться и одновременно жить в большом доме, с детьми, хозяйством и всем прочим. А я для тебя как кость поперек горла, верно?
– Мне нужна стабильная семья, – ответил Нат.
– Знаешь, кем ты станешь, когда женишься на ней?
Он не смог удержаться от вопроса:
– Кем?
– Ты будешь подкаблучником, прирученным домашним слугой, наводящим чистоту и порядок в ее доме. Ты будешь присматривать за утками и овцами, корректировать ее бюджет и проверять температуру в комнатах, чтобы сэкономить деньги по счетам за электричество…
– Нет, этого не будет, – перебил он ее. – Между нами все кончено. Я больше не увижу ее. Мы прервали наши отношения.
– Почему?
– Как раз из-за того, о чем ты говорила. Я не хочу превращаться в домашнюю прислугу и мыть за нее тарелки.
Говоря эти слова, он почувствовал стыд за обман. Стыд не перед Гвен, а перед Фэй. Это ей он хранил верность и для нее брал на себя моральные обязательства. Стоя в гостиной и рассказывая жене о размолвке с ней, он понимал, что не желает прерывать сложившиеся отношения. Дороги назад уже не было. Его тянуло к Фэй. Он тосковал. Он хотел вернуться в тот дом и стать его частью. Все остальное было обманом… пустыми словами.
– Я не верю тебе, – ответила Гвен. – Ты слишком бесхребетный, чтобы разорвать ваши отношения. Она связала тебя по рукам и ногам. У Фэй свое видение мира. У нее ум двухлетнего ребенка – она хочет все, что видит, и добивается этого воплями и истерикой.
– Фэй осознает свои недостатки. Вот почему она ездит к доктору Эндрюсу. Она борется с ними и побеждает их!
Гвен засмеялась:
– Откуда такой оптимизм? Такая влюбленность? Тогда почему ты поссорился с ней?
Он не знал, что ответить.
– Я одного не понимаю, – сказала Гвен. – Как ты мог связаться с подобной женщиной? Неужели ты решил провести остаток жизни под ее каблуком? Тебе так нравятся отношения мать-ребенок?
– Я устал слушать эти разговоры!
– Меня не удивляет, что ты устал слушать такие разговоры, – ответила Гвен. – Меня удивляет другое! Как ты еще не устал жить со всем этим!
Выбежав из дома, Нат сел в машину и стал ждать, когда она соберет вещи.

(четырнадцать)

Увидев вошедшего в палату Натана Энтайла, Чарли Хьюм с удивлением приподнялся на больничной койке.
– Привет, – сказал Натан.
– Будь я проклят, – ответил Чарли.
Он снова откинулся на подушки.
– Я привез вам пару журналов, – продолжил Нат. – Почитаете на досуге.
Он положил «Жизнь» и «Правду» на столик перед кроватью.
– Врачи говорят, что через пару дней вы вернетесь домой.
– Ага. Я сейчас готовлюсь к этому великому моменту.
Чарли выжидающе посмотрел на Натана.
– Не ожидал вас увидеть, – сказал он. – Какие-то дела в Сан-Франциско?
– Просто решил навестить, – ответил Энтайл. – Я тут подумал, что навещал вас только два раза. Да и то с кем-нибудь за компанию… Вы неплохо выглядите. Похудели, стали стройнее.
– Я сижу на диете. Знаете, что такое эта чертова диета? Паршивая штука. Но мне нужно было сбросить вес.
Чарли взял журналы со стола и с огорчением сказал, что этот номер «Жизни» он уже читал. Его шурин, брат Фэй, приносил ему журналы из библиотеки. Тем не менее он с явным удовольствием листал страницы.
– Как там у вас дела? – наконец спросил он.
– Прекрасно.
– Жизнь не преподносит вам неприятных сюрпризов?
– Причин жаловаться нет, – ответил Нат.
– Послушай, парень, – сказал вдруг Чарли, переходя на «ты».
Он решил приступить к откровенному разговору.
– Я знаю о твоих шашнях с моей женой.
Лицо Натана пошло красными пятнами. Чарли видел, что застал его врасплох.
– И что дальше? – спросил Энтайл.
Он сжал колени и сплел пальцы рук. Кожа на костяшках побелела. Какое-то время Нат не смел смотреть на Чарли Хьюма. Затем он поднял голову и произнес:
– Именно поэтому я и приехал. Решил обсудить с вами сложившуюся ситуацию. Один на один.
– Нет, черт возьми, – рявкнул Чарли. – Ты здесь не для этого! Ты приехал разузнать о моих планах. О том, что я буду делать, когда вернусь. Хорошо, я скажу тебе…
Он замолчал и настороженно посмотрел через плечо Энтайла. Ему показалось, что кто-то идет к палате по коридору.
– Может, закроешь дверь? – спросил он.
Натан встал, закрыл дверь и вернулся.
– Когда меня отпустят в Дрейкз-Лендинг, – прошептал Чарли, – я убью эту женщину.
Нат нервно облизал верхнюю губу и так же тихо спросил:
– Почему? Из-за меня?
– Нет, черт возьми! Потому что она сучка. Я принял это решение сразу после того, как оказался здесь. Она довела меня до сердечного приступа, и теперь один из нас должен убить другого. А ты не знал? Она не рассказала тебе? У нее этот план был давно. О господи! Мы не можем жить вместе в том доме. Кто-то должен уйти. Но живым я не откажусь от него. И она тоже. Ты к нашей войне не имеешь никакого отношения, поверь мне на слово.
Нат молча смотрел в пол.
– Она засунула меня в госпиталь, – продолжил Чарли. Мое надорванное сердце дело ее рук. Я не хочу повтора. Следующий приступ станет для меня последним.
– Вряд ли вы действительно убьете ее, – сказал Натан. – Вам просто хочется этого. Желание и действие две разные вещи.
– Покончив с ней, я окажу тебе величайшую услугу. Лучшего подарка ты еще не получал и никогда не получишь. Только не вмешивайся в наш спор. Однажды ты скажешь мне спасибо за то, что я освободил тебя от нее. Ты не можешь разорвать с ней отношения. Не хватает сил и мужества. Я вижу это по твоим глазам. Боже всемогущий! Ты сидишь здесь и фактически умоляешь меня убить ее. Ты хочешь, чтобы я выполнил этот акт правосудия, потому что знаешь, черт возьми, что без моей помощи погрязнешь в этом дерьме на всю жизнь… вместе с ней… и никогда не обретешь покоя.
Он помолчал, затем снова откинулся на подушки. Трудный разговор вызвал у него усталость и одышку.
– Я не верю, что вы способны на убийство, – повторил Натан.
Чарли хмуро хмыкнул.
– У Фэй очень сильный характер, – продолжил Энтайл. – Она удивительно деятельная натура.
– Не смеши мою задницу и не обманывай себя, – ответил Чарли. – Она лентяйка и действует лишь тогда, когда хочет использовать очередного простака типа тебя, меня. В других случаях она палец о палец не ударит.
– Мне кажется, я с ней прекрасно уживаюсь, – возразил Натан. – У меня нет никаких иллюзий на ее счет.
– У тебя есть одна иллюзия. Точнее, две. Во-первых, тебе кажется, что ты способен переиграть ее. Во-вторых, ты думаешь, что понял ее цель. Тебе лучше уехать куда-нибудь на следующей неделе, чтобы все прошло как надо. Фэй знает о моих планах. А если не знает, то она тупее, чем я о ней думал.
– А если мы с ней расстанемся? – спросил Натан. – Допустим, я перестану встречаться с Фэй?
– Какая разница? Это дело не имеет к тебе никакого отношения. Ты нравишься мне, парень. Я не таю на тебя злобы. Что тут злиться, если она решила поваляться с тобой? Не попадись ей ты, она нашла бы кого-нибудь другого. Фэй отвратительная сука, но так уж вышло, что я женился на ней. С моим больным сердцем я рано или поздно умру. У меня нет времени на ожидание благоприятного момента. Я и без того слишком долго откладывал казнь. Нужно было сделать это пару лет назад, но мне все верилось в лучшее. Черт! Я едва не упустил свой шанс покончить с ней.
Он замолчал и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить стук сердца.
– Я не могу поверить, что вы говорите серьезно, – произнес Натан. – Вас просто задела наша связь.
– Ты считаешь меня лжецом? – спросил Чарли.
Натан отмахнулся и сказал:
– Я знаю, что это все из-за меня.
– Тогда ты ничего не знаешь. Послушай, парень. Я не обманываю тебя. Зачем мне лгать?
– Если вы убьете Фэй, то я до конца жизни буду считать себя ответственным за ее гибель.
Чарли лишь рассмеялся:
– Что ты о себе возомнил? Когда ты ввязался в это дело? Десять минут назад? Или десять секунд? Не смеши мою задницу.
Он снова погрузился в молчание.
– Я так и знал, что ваша реакция вызвана моей заботой о Фэй, – сказал Натан. – Вы просто беситесь от ярости и теряете контроль над собой. Вы даже не понимаете, что вами движет.
– Я знаю, что мной движет!
В этот момент в палату вошла медсестра. Она осмотрела стол, одарила мужчин извиняющейся улыбкой и покинула комнату, оставив дверь открытой. Натан встал и закрыл ее снова.
– Тогда я вот что вам скажу, – произнес он, вернувшись к постели. – Если вы попытаетесь что-то сделать в отношении Фэй, я встану на ее защиту.
– Типа, как за веру, за Христа? – с усмешкой спросил Чарли.
– Я сделаю все, что в моих силах, и остановлю вас любой ценой!
– Что я слышу? Бред сопляка! Нет, паренек, с меня довольно. Какой-то вшивый студент приходит сюда и говорит, что собирается спать с моей женой и создавать мне проблемы! Подлец! Нахальный мальчишка! Что тебе нужно от моей семьи? Кем ты себя возомнил, ублюдок? Если бы я не лежал здесь больной, ты летел бы у меня отсюда на пинках. Будь у меня прежние силы, я спустил бы тебя вниз по лестнице.
– Как я вижу, ситуация безвыходная, – сказал Натан. – Вы совсем потеряли голову и не способны…
Он замолчал, подыскивая обидные слова.
– В любом случае я найду на вас управу. Придет время, и вы получите свое. Лично я считаю, что мужчина, избивающий жену, достоин сравнения с дерьмом.
Нат поднялся со стула и направился к двери.
– Я вижу, она действительно поймала тебя на крючок, – сказал Чарли.
– Еще увидимся, – через плечо ответил Нат.
– Фэй превратила тебя в раба.
Чарли попытался скептически присвистнуть, но напряженные губы не позволили такой роскоши.
– Послушай, парень. Я скажу тебе, кто она такая. Мне тоже доводилось читать разные книги. Да, я не могу обсуждать интеллектуальные темы. Это вы с Фэй любители трепа о Фрейде и Пикассо. Послушай меня. Она психопатка. Ты понял? Фэй психопатка. Подумай над этим всерьез.
Натан повернулся и молча посмотрел на него.
– Ты знаешь определение психопатии? – спросил Чарли.
– Естественно.
– Нет, ты не знаешь. Иначе ты тут же распознал бы в ней психопатку. Мне однажды удалось поговорить с доктором Эндрюсом, и он указал мне на ее психические отклонения.
На самом деле это была ложь. Однако озлобленный Чарли уже не мог придерживаться правды. Несколько лет назад он прочитал в журнале «На неделе» статью, которая пробудила его интерес. Он дословно изучил ее, потому что описание психопатии действительно соответствовало характеру Фэй.
– Мне не нужно получать по почте задания из колледжа, чтобы выявить симптомы. Назови ключевой элемент ее поступков? Не можешь? Фэй всегда желает одного: чтобы все шло так, как она хочет! – Он погрозил Натану пальцем:
– И она не может ждать. Не так ли? Она как ребенок. Она хочет то, что видит, и ждать она не может. Разве это не признаки психопатии? Кроме того, ее совершенно не интересуют проблемы других людей. Она точно психопатка. Вот так-то! Я не стал бы обманывать тебя.
Чарли триумфально кивнул и, задыхаясь, добавил:
– Мир для нее как большой универсам, а люди просто товар на прилавках. – Он засмеялся. – Это все доказывает. Вспомни, как она обращается с людьми. Присмотрись к ней, парень.
– Я признаю, что у нее имеются некоторые психические отклонения, но…
– А знаешь, почему она поймала тебя в свой сачок? Ты же не станешь утверждать, что все эти шашни были твоей затеей?
Стоя в дверном проеме, Натан пожал плечами.
– Ты нужен ей, – сказал Чарли. – Она поняла, что сердечный приступ не убьет меня. Что я вернусь и попытаюсь отомстить. Поэтому она хочет, чтобы какой-то человек поддержал ее и защитил от моего возмездия. Именно это ты и собираешься сделать.
Фразы получались надуманными и глупыми. Он знал, что его слова не убедят Натана.
– Вот для чего она заманила тебя в свои сети.
В какой-то момент ему удалось зацепить внимание Натана. Но теперь он чувствовал, что теряет его.
– Это только одна из причин, – проворчал он, пытаясь подкорректировать свое заявление. – Есть и другие. Когда я умру, ей понадобится новый муж. Кому-то же нужно вести хозяйство и зарабатывать деньги. А с тобой она может еще и беседовать на разные темы ля-ля-ля до бесконечности. Я так и вижу, как вы сидите за столом в моей гостиной и болтаете о всякой ерунде.
Он вдруг действительно увидел в своем воображении стол, большие окна, выходящие на патио, широкое поле… Он увидел овец и коня. Его коня. И колли. Собака, радуясь присутствию хозяина, виляла хвостом перед Натаном точно так же, как когда-то лебезила перед ним. Он увидел, как Нат вешал плащ в шкаф, где раньше висели и пока еще висят его плащи. Он увидел, как этот парень мыл лицо и руки в его ванной комнате. Как пользовался его полотенцем. Вот он заглядывает в духовку, интересуясь, что там на обед. Вот он играет с детьми: вытягивает руки, словно самолет, и девочки цепляются за эти «крылья». Чарли видел его и с детьми, и с собакой, и с женой сидящим в его любимом кресле, слушающим музыку, живущим в его доме, смеющимся и довольным в кругу семьи, для которой он стал новым мужем и новым отцом.
– Но ты не их отец, – закричал он вслух.
Нет, он плевать хотел на возмездие. Чарли мечтал лишь об одном: оказаться дома, чтобы сидеть в своей гостиной и держаться за жизнь до последнего вздоха. Ему больше не нужно было прогулок верхом на коне, игр с собакой и объятий жены по ночам. Черт с ними! Он просил у Бога только дом, в котором он мог бы жить и смотреть на мир через большие окна. Наблюдать за детьми, когда те будут запускать воздушных змеев, как в тот последний и роковой для него день. И пусть Фэй бежит по полю, легко, на длинных и стройных ногах, скользя по траве все быстрее и быстрее…
Внезапно он понял, что Натан говорит ему что-то. Что именно? Ах да, парень понимает, что не является отцом его девочек. Чарли пытался слушать, но не мог. Он чувствовал себя усталым и рассеянным. Пока Натан возражал ему, он сидел и тупо смотрел на ножку кровати.
«Только бы вернуться, – думал он. – Господи, пожалуйста».
Ничего больше не нужно. Только вернуться. К моей Элси. Поехать с ней в город на грузовичке. Сделать покупки, проложить трубу для уток… Чистить трубы в туалете и на кухне, выносить мусор… мне плевать. Пожалуйста, Господи! – И внутренний голос говорил: черта с два! Все пропало. Я никогда не вернусь назад. Мне конец. Я больше не увижу свой дом, пусть даже пройдут миллионы лет. И этот парень, этот сопляк, войдет в него, возьмет все, что я оставил, и будет пользоваться им до конца своей жизни.
«Мне следовало бы разобраться с ними, – думал он. – Убить эту сладкую парочку и извращенца-свояка, который, млея от садистского удовольствия, читал ему дикую, дешевую историю об измене Фэй. Уничтожить все их гадское семейство. Весь их гадский мир. Вместе с уродами из Инвернес-парка, которые верят в летающие тарелки. Всю их чертову команду, сговорившуюся, как Эйзенхауер с Даллесом. Черт с ними. Я вернусь. Я вернусь и убью их. Если только вернусь. И даже если не вернусь… то все равно отомщу им. Они получат свое!»
– Послушай, – сказал он. – Знаешь, кто я такой? Я единственный в мире человек, который может спасти тебя от этой стервы. Что ты так смотришь? Как будто не понимаешь, что все так и есть.
Натан ничего не ответил.
– Никто другой не сможет остановить ее, – продолжил Чарли. – Ни ты, ни твоя жена, ни чокнутый братец Фэй, ни старый доктор Себастьян, ни Файнберги – никто в Марин-Каунти и всей Сономае, кроме меня. Ты знаешь, что ее нужно убить. А это могу сделать только я. Поэтому лучше молись за мое здоровье. Езжай домой, запрись в своей занюханной гостиной и включи телевизор на полную громкость. Жди и моли Бога, чтобы я вернулся домой и прожил еще несколько дней. Потому что ты получишь от этого реальную выгоду, ты и никто другой. Вот увидишь! Через десять лет… Черт! Через десять дней ты будешь наслаждаться свободой. Будешь радоваться. И там, в глубине души, ты сейчас согласен со мной. Твое подсознание согласно. Езжай домой. Не вмешивайся в наши дела. Когда она позвонит тебе, не отвечай на звонки. Когда она подъедет к твоему дому и позовет гудком, не выходи и оставайся в комнате. Забудь о ней. Хотя бы на неделю.
Чарли не замечал, что уже выкрикивал слова.
– Одна неделя, и для тебя все закончится! Ты сможешь выйти из дома, получить ученую степень и стать тем, кем хотел. Иначе она превратит тебя в раба!
Натан молчал.
Грудь Чарли разрывалась от триумфа и радости. Он понял цель своей жизни. Он понял, каким будет его финал. Его переполняло почти мистическое чувство. Ему не нужно было говорить Натану истину, потому что тот уже все знал. Это было видно по лицу паренька.
– Знаешь, что сейчас написано на твоем лице? – крикнул он. – Там написано, что я прав. Если бы я ошибался, ты не думал бы о том же самом. Мы оба знаем правду о ней. Ты и я. Разве не так?
Натан не отвечал.
«Теперь я вижу, что это действительно так, – подумал Чарли. – У парня аналогичное мнение. Фэй стерва и сука. Я нахожу подтверждение в глазах Натана, а он читает по моим глазам. Мы оба знаем правду. Слава богу. Больше никаких сомнений».
– Разве не так? – повторил он. – Что скажешь?
– Я с самого начала заметил ее эгоизм, – ответил Натан. – При нашей первой встрече она не понравилась мне. Я ясно различал ее отрицательные качества.
– Только не вешай мне на уши лапшу. Ты влюбился в нее с первого взгляда, как какой-то пацан!
– Ну и что из этого? – спросил Энтайл.
Чарли понял, что совершил ошибку. Он снова потерял его. Проклятье!
– Значит, ты все знал, но добровольно сдался ей? – спросил он.
Еще одна неуместная фраза, которую уже нельзя было вернуть.
– Тогда тебе известно, что я прав. Ты уже ее раб.
– Еще увидимся, – ответил Нат.
Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Чарли печально покачал головой.
Нат тоже смирился, подумал он. Этот глупый сукин сын лег под ее каблук со щенячьей радостью. А я болен и слаб.
Что мне делать, если он решит вмешаться и остановить меня? Перед сердечным приступом я справился бы с ним одной рукой. Я проломил бы ему череп. Но теперь мне и мухи не обидеть. Если Фэй прибавит к своей хитрости и осторожности физическую силу Энтайла, то она уделает меня. Я не справлюсь с двумя здоровыми людьми. Чертовы ублюдки!
«Проблема во мне, – подумал он. – Я глупый человек. Я не умею выражать свои мысли. Не умею говорить красиво и складно. Похоже, я по уши в дерьме».

(пятнадцать)

В тот день я сидела в спальне за швейной машиной и зашивала порванный шов на голубой юбке Элси. Внезапно раздался дверной звонок, за которым последовал злобный лай Бинга. Я продолжала шить, надеясь, что Джек откроет дверь и узнает, кто пришел. Наконец мне стало ясно, что он закрылся в своей комнате и не слышит звонка. Поэтому я отложила шитье и поспешила в прихожую.
На пороге стояла Мод Мэйбери из Инвернес-парка, крупная и полная женщина, муж которой работал на элеваторе близ Олемы. Я знала ее по собраниям ассоциации учителей и родителей.
– Входите, Мод, – сказала я. – Извините, что заставила вас ждать. Я не сразу услышала звонок.
Мы прошли в столовую, сели за стол и выпили по чашке кофе. Затем я чинила юбку Элси, а миссис Мэйбери рассказывала мне о различных событиях, происходивших в северо-западной части Марин-Каунти.
– Вы слышали о группе уфологов? – неожиданно спросила она. – О секте Клавдии Хэмбро?
– Кого волнуют эти идиоты?
– Они предсказывают конец света.
Я отложила шитье в сторону и с усмешкой сказала:
– Значит, нам нужно поздравить Клавдию Хэмбро. Лично я снимаю перед ней шляпу. Моя жизнь сплошные проблемы, иногда я как дура не могу найти выхода из элементарных ситуаций. А она объявила конец света и теперь может попросту забыть обо всех бедах и заботах. Ох уж эти идиоты! Одно слово, психи. Психушка по ним плачет.
Миссис Мэйбери начала рассказывать подробности, которые она узнала из вторых рук, но считала вполне достоверными. Фактически она передавала мне слова жены молодого священника, который жил на станции Пойнт-Рейс. Эти чокнутые уфологи намеревались улететь в космос прямо перед гибелью планеты. Еще одна чушь, которой я за свою жизнь наслушалась достаточно. Просто бред сумасшедшего!
– Клавдию Хэмбро давно пора отправить в психушку, – сказала я. – Она распространяет россказни о пришельцах, как бубонную чуму. В следующий раз она потребует, чтобы все жители Марин-Каунти отправились на земли Норена и ожидали там прибытия летающей тарелки. Плохо, что газеты подхватывают эти выдумки на лету. Они знают, что людям нравится читать такие глупости. Конец света предсказывают через каждые десять лет. Но я никогда не думала, что подобные слухи будут исходить от людей, которых я знаю. Бог мой! Дочка Клавдии Хэмбро приходит в гости к моим детям. А вторая, постарше, занимается у нас в «Синичке».
Я покачала головой. Это действительно был какой-то кошмар. А главное, к ним примкнул мой брат.
– Джек тоже состоит в ее группе? – спросила миссис Мэйбери.
– Да.
– Но вы, я вижу, не симпатизируете им.
– Мой брат такой же чокнутый, как и все последователи Клавдии Хэмбро. И меня не волнует, если кто-то услышит эти слова. Я жалею, что привезла его сюда. Мне не следовало поддаваться на уговоры Чарли.
– А вы слышали о тексте, который ваш брат написал для этой группы? – спросила миссис Мэйбери.
– Что еще за текст?
– По словам миссис Бэрон – а именно она рассказала мне о нем, – Джек произвел какую-то автоматическую запись в состоянии гипноза или, как они говорят, под телепатическим влиянием их духовного лидера, который живет, как я понимаю, где-то в Сан-Ансельмо. Одним словом, ваш брат принес эту рукопись в группу, и они принялись обсуждать ее и искать символический смысл.
– Бог мой! – ошеломленно воскликнула я.
– Просто удивительно, что вы не слышали об этом тексте, – продолжала миссис Мэйбери. – Группа Клавдии Хэмбро посвятила его разбору целых две встречи.
– А откуда мне о нем знать? Когда я в последний раз выезжала из дома? Господи! Мне приходится ездить в Сан-Франциско три раза в неделю, и теперь, когда мой муж валяется в госпитале…
– Рукопись Джека повествует о вас и о том молодом человеке, который недавно переехал в наши края, – сказала миссис Мэйбери. – Кажется, его зовут Натан Энтайл. Он арендует дом у старого Мондави.
При этих словах я почувствовала холодный озноб.
– Что вы имеете в виду, говоря обо мне и мистере Энтайле?
– Текст распространяется только среди членов группы. Миссис Бэрон не удалось узнать конкретные детали.
– Скажите, вы слышали какие-нибудь слухи обо мне и мистере Энтайле из других источников? – спросила я.
– Нет, – ответила миссис Мэйбери. – А между вами что-то есть?
– Чтобы она сдохла, эта чертова Клавдия! – вскричала я, но, увидев выражение лица миссис Мэйбери, тут же добавила: – Прощу прощения.
Мне снова пришлось отложить шитье. Я была настолько взбешена и расстроена, что почти ничего не видела. Подойдя к сумочке, я вытащила пачку «LM», прикурила сигарету, затем бросила ее в камин и сказала миссис Мэйбери:
– Извините. Мне нужно выйти по делам.
Забежав в спальню, я сняла джинсы, надела юбку и блузку, причесала волосы, подкрасила губы, схватила сумочку и ключи от машины и направилась в гостиную. В столовой за обеденным столом сидела эта лошадиная задница миссис Мэйбери. Она смотрела на меня с ехидной усмешкой, словно я была какой-то уродкой.
– Мне срочно нужно съездить в город на почту, – сказала я ей. – До свидания. Когда будете уходить, закройте поплотнее дверь.
Пробежав по аллее, я запрыгнула в «Бьюик». Через минуту моя машина уже выехала на дорогу и помчалась в Инвернес-парк.

Я нашла Клавдию в ее кактусовом саду. Она возилась там, рассаживая растения.
– Послушайте, – сказала я. Нежели у вас нет даже капли ответственности перед обществом? Вы должны были позвонить мне сразу же, как только в ваши руки попала рукопись Джека.
Одолев за пару минут весь путь от машины до узкой террасы на склоне, я с трудом переводила дух.
– Могу ли я забрать ее?
Клавдия поднялась с колен и, держа в руке лопатку, повернулась ко мне.
– Вы имеете в виду ту историю?
– Да.
– Мы уже проанализировали ее. Рукопись передана членам группы для индивидуального изучения. Я не знаю, у кого она сейчас находится.
– Вы прочитали ее? В ней говорится обо мне и Натане Энтайле?
– Такая литературная форма сообщений вполне обычна для телепатических писем, – ответила Клавдия. – Вы можете ознакомиться с текстом. Я внесу ваше имя в список, и, когда рукопись вернется ко мне, вы сможете за ней приехать.
Она сохраняла потрясающее спокойствие. Я отдавала ей должное. В ней были стиль и шарм.
– Мой адвокат разорит вас в судах! – закричала я. – Я подам на вас жалобу!
– Да-да, я слышала, – ответила Клавдия. – Вы близко знакомы с каким-то известным адвокатом в Сан-Рафаэле. Только знаете, миссис Хьюм, через месяц это будет не важно. Все окажется стертым из памяти людей, как, впрочем, и с поверхности Земли.
Она улыбнулась мне ослепительной улыбкой. Честно говоря, я не встречала другой женщины столь же красивой, как Клавдия Хэмбро. Она не выглядела испуганной. Эта сумасшедшая не опускала взгляда, хотя я никогда еще не испытывала такого гнева и ярости. Мне вдруг стало ясно, что не пройдет и двух минут, как она подчинит меня своей воле. Это была магнетическая личность, излучавшая несгибаемую уверенность. Очень сильная женщина. Неудивительно, что вокруг нее собралась группа последователей. Мне пришлось придержать свой темперамент и перейти к деловому разговору.
– Я была бы признательна вам, если бы вы вернули мне рукопись Джека. Не могли бы созвониться с членами вашей группы и уточнить, у кого она находится? Я съездила бы и забрала ее. Мне кажется, здесь нет ничего сложного. Или дайте мне список ваших последователей, и я сама обзвоню их по телефону.
– Вы получите рукопись, – заверила меня Клавдия. – Со временем.
Я ушла от нее с таким чувством, словно была девочкой, которую отругал учитель. Бог мой, подумала я. Эта женщина полностью подавляет мою волю. Я ничего не могу предпринять. Мы обе знали, что она не имела права распространять какие-либо сведения обо мне и Энтайле, но ей удалось повернуть ситуацию так, словно я попросила ее о чем-то вопиюще неправильном. Как у нее получаются такие фокусы?
Я чувствовала себя настолько униженной и злой, что даже не боялась огласки. И кем меня можно было назвать после этого? Глупой идиоткой, которая не справилась с простейшим делом. Мне следовало наброситься на нее с кулаками и потребовать рукопись. Не угрожать судом и кричать, как истеричка, а просто сжать ее горло руками и выдавить согласие.
Вернувшись к машине, я решила найти Натана и добиться от него помощи. Пусть он сам заберет эту рукопись. Между прочим, дело напрямую касалось его. Я приехала к Энтайлам, припарковала машину на стоянке и погудела. На крыльцо никто не вышел, поэтому я заглушила мотор и поднялась по ступеням. Не услышав ответа на стук, я открыла дверь, осмотрела прихожую и окликнула хозяев. Никто не отозвался. Чертов придурок! Что же теперь делать? Сев в машину, я бесцельно покружила по поселку. Никаких умных мыслей. Я чувствовала себя как годовалый ребенок.
Мне пришлось отправиться домой. Девочки приходили из школы к двум тридцати. Слава богу, толстушка Мод уже уехала. Я заглянула в комнату Джека. Его там не было. Скорее всего, он подслушал наш разговор с миссис Мэйбери и благоразумно убрался с глаз моих подальше. Пройдя на кухню, я приготовила себе мартини.
Похоже, мы вляпались по уши. Эти извращенцы разнесут историю по всей округе. Чтоб они сдохли, тупые ублюдки! Не пройдет и недели, как они распространят текст по Северной Америке и другим континентам. Почему из всех людей, живущих на планете, именно они получили эту чертову рукопись? Ну что тут можно сказать? Да ничего, к свиньям собачьим!
Я позвонила адвокату Сэму Кохену и обрисовала ему ситуацию. Он посоветовал мне сидеть и ждать, пока «документ» не попадет в мои руки. От души поблагодарив его, я сделала себе еще один мартини и позвонила доктору Эндрюсу. Секретарша сказала, что у него пациент и что он перезвонит мне после четырех часов вечера. Когда девочки вернулись из школы, я покормила их обедом и вышла в патио посмотреть, как руенский селезень гоняет по птичнику московскую уточку. Сначала он загнал ее в кормушку, затем прижал к краю воды. Но она увернулась от его наскока и снова перелетела к кормушке.
В четыре десять у меня состоялся разговор с доктором Эндрюсом. Он велел мне принять одну из таблеток, которыми снабдил меня во время прошлой встречи. Затем он тоже посоветовал немного подождать и посмотреть, насколько страшна эта чертова рукопись.
– Пока я буду ждать, о нас с Натаном узнают все местные жители!
В своей обычной занудной манере плоскозадый аналитик предложил мне успокоиться и оценить ситуацию с точки зрения долгосрочной перспективы.
– А я что делаю? Чему вас только учили! Нормального совета дать не можете! Тупица! Поймите, речь идет о моей репутации. Вы жили когда-нибудь в провинции? Конечно, вам там, в Сан-Франциско, легко говорить. Вы можете трахаться с кем угодно, и никому до этого не будет дела. А здесь вы трусы не успеете надеть, как вас уже осудят в ассоциации учителей и родителей. Бог мой! Я состою в обществе по охране животных, хожу на танцевальные курсы… Они перестанут отпускать ко мне своих детей. Я не смогу появляться на почте, получать газеты и платить за электричество. Меня перестанут обслуживать в Мэйфер, и каждый раз, когда моей семье понадобятся спички или хлеб, я буду вынуждена ездить в Петалуму. Если только к тому времени мне будут продавать бензин на заправке! – Эндрюс сказал, что это весьма сильное преувеличение. В ответ я послала его к черту и повесила трубку. В принципе, аналитики для того и нужны, чтобы выпускать пар. Хотя в каком-то смысле он был прав. Я вела себя слишком необдуманно.
В шесть вечера, когда мы с девочками сели ужинать (а Джек по-прежнему где-то шлялся), передняя дверь открылась, и в столовую вошел Энтайл.
– Где ты был? – вскочив со стула, закричала я. – Что за глупые прятки! Я искала тебя целый день.
По выражению его лица я поняла, что он уже все знает.
– Может, подать на них в суд? Как думаешь? Например, за клевету?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ответил Натан.
– Подожди. Нам нужно кое-что обсудить.
Я вывела его из столовой в студию и закрыла дверь, чтобы девочки не услышали наш разговор.
– Что случилось?
– Я ездил в Сан-Франциско и общался с твоим мужем. Судя но всему, Джек рассказал ему о нас. В любом случае Чарли знает о наших отношениях.
– Джек всем уже об этом растрепал. Он написал о нас какую-то рукопись и отдал ее Клавдии Хэмбро.
– Мы с Чарли долго говорили о сложившейся ситуации, – промямлил Нат, но я перебила его, прежде чем он успел начать один из своих двухчасовых монологов.
– Ты должен поехать к Клавдии Хэмбро и забрать у нее рукопись Джека. Пообещай ей сто баксов. Это может ускорить дело.
Я подошла к столу, достала чековую книжку и выписала чек.
– Надеюсь, я могу довериться тебе? Запомни, Нат, в твоих руках наша честь. Ты должен постараться.
– Я сделаю все, что смогу, – ответил он.
Натан поднялся со стула, взял чек и застыл на месте, как истукан.
– Иди, – сказала я. – Привези эту рукопись. Или ты считаешь мою просьбу тривиальной и унижающей твое достоинство?
– Чарли сказал, что убьет тебя, когда вернется.
– Черта с два он кого-то убьет! Это я прикончу его. Куплю ружье и пристрелю, как кролика. Езжай к Клавдии и привези мне рукопись. Не беспокойся о Чарли. Будем надеяться, что по пути домой он сдохнет от нового приступа. Этот придурок годами говорил о расправе надо мной. Однажды я попросила его купить «тампакс», и он, вернувшись, начал избивать меня. Такая реакция вполне предсказуема для данного типа людей. Просто, выходя за них замуж, нужно учитывать это…
Нат сунул чек в карман и вышел из студии. Я побежала за ним следом.
– Только будь настойчивым. Забери чертов текст. Ради меня. Ради нас.
– Хорошо, я попытаюсь, – ответил он усталым голосом.
– Не скупись на комплименты, – посоветовала я ему. – Если потребуется, очаруй ее. Ты знаком с ней? Когда-нибудь встречался? Лучше заскочи домой и надень тот свитер, который был на тебе в день нашей первой встречи. Бог мой! Клавдия Хэмбро произведет на тебя впечатление.
Я проводила его до машины.
– Она удивительно красивая женщина. Другой такой в наших краях не найдешь. С копной густых волос и острыми зубами. Выглядит, как принцесса джунглей.
Я рассказала Нату, как найти ее дом, и он, кивнув, уехал. Его безоговорочное согласие приободрило меня. Я вернулась в столовую. Девочки баловались, вырывая друг у друга губами шпинат. Я дала им пару подзатыльников и достала из пачки сигарету.
Я подумала, что стала много курить. Может, попросить Натана последить за мной? Если я дам ему такой шанс, он своим нытьем заставит меня ограничить курение… или даже отказаться от этой привычки. Похоже, он считает, что покупка сигарет является глупой тратой денег.
Джек так и не появился. Я вытерла стол и заставила девочек помыть тарелки, затем, сев в гостиной перед камином, задумалась над словами Натана. Значит, Чарли угрожал убить меня. Вряд ли это у него получится. Но он может попытаться. Я должна заручиться поддержкой шерифа. Пусть он пришлет кого-нибудь или сам будет где-то поблизости. Мне захотелось позвонить доктору Эндрюсу и пожаловаться ему на Чарли. В прошлом Эндрюс часто предсказывал его поступки. Ему полагалось знать подобные вещи. Но, черт возьми, что я скажу? Неужели сердечный приступ так напугал бедняжку Чарли, что он действительно решил убить меня?
Когда открылась передняя дверь, я на миг подумала, что это вернулся Натан. Но в гостиную вошел Джек. На нем были высокие ботинки и старый армейский дождевик. Вскочив на ноги, я закричала:
– Черт бы тебя побрал! Урод! Гаденыш! Я не знаю, что ты там наболтал обо мне Чарли, но зачем тебе понадобилось рассказывать об этом придуркам из Инвернес-парка?
Он смотрел себе под ноги и ухмылялся самым идиотским образом.
– О чем ты написал в своей дурацкой рукописи? – допытывалась я. – У тебя есть второй экземпляр? Да или нет? Или ты не помнишь? Наверное, ты уже забыл, о чем писал! Жалкий и ничтожный…
Я не могла придумать для него подходящего слова.
– Убирайся отсюда! Вон из моего дома! Забирай свое барахло и уматывай ко всем чертям. Грузи свои пожитки в машину. Я отвезу тебя в Сан-Франциско. Это мое последнее слово.
Он тихо засмеялся. Я вдруг поняла, что он не верит в серьезность моих намерений.
– Ты здесь больше жить не будешь, – заверила я его. – Лунатик чертов!
– Мы ожидали это от тебя, – ответил он скрипучим голосом. – Семейство Хэмбро предложило мне переселиться к ним.
– Вот и уматывай! – закричала я. – Вываливай этой дуре свои чертовы фантазии. Пусть она сама перевозит твои вещи!
Схватив какую-то детскую игрушку, которая попалась мне под руку, я швырнула ее в брата. Меня трясло от возмущения. Я почти потеряла контроль над собой. Если Джек останется у Хэмбро, мы никогда не прогоним его из поселка. Он останется здесь и продолжит поставлять им секретную информацию, писать о нас с Натаном телепатические письма, давать все новые и новые поводы для сплетен.
– От меня ты теперь ничего не дождешься!
Я подбежала к двери и открыла ее нараспашку.
– Убирайся вон из дома! И чтобы сегодня же вывез свой хлам!
Все еще усмехаясь, он проскользнул мимо меня и ушел. Вообще без слов! А что он мог сказать? Джек прошел вихляющей походкой по дорожке и исчез за кипарисами в вечерних сумерках. Я захлопнула переднюю дверь, вбежала в комнату брата и начала собирать весь его дерьмовый хлам.
Сначала мне хотелось выбросить все его барахло на аллею. Но после двух ходок я сдалась. Да и зачем мне было выносить за него этот хлам? Тратить силы на какой-то мусор…
Доведя себя почти до бешенства, я побросала вещи брата в большую картонную коробку, в которой девочки держали одно время морскую свинку. Схватив коробку за верхний край, я оттащила ее сначала в гостиную, а затем во двор к печи для сжигания мусора. Конечно, это был неправильный поступок. Тем не менее я принесла канистру с керосином, который мы использовали для газонокосилки, полила коробку горючей жидкостью и подожгла ее. Через десять минут от нее остался только пепел. Уцелела лишь коллекция камней. Вся прочая дрянь сгорела. Что интересно, на душе у меня полегчало. Я не испытывала никаких угрызений совести, наоборот, почувствовала радость от этой маленькой мести.
Позже я услышала звук подъехавшей машины. Не прошло и двух минут, как Джек открыл дверь и спросил меня:
– Где мои вещи? Там у крыльца лежит лишь часть одежды.
Я сидела в плетеном кресле и с усмешкой наблюдала за ним.
– Твое дерьмо сгорело. Я бросила его в печь для мусора. Весь тот хлам, которым ты загадил нашу комнату.
Джек с изумлением посмотрел на меня и глупо захихикал.
– Ты снова это сделала? – спросил он.
– А почему ты не согласился уехать в Сан-Франциско? – закричала я. – Сам виноват! Вцепился в нашу семью как клещ!
Брат немного потоптался на месте, а затем ушел, оставив дверь открытой. Я увидела, как он собрал уцелевшие вещи и отнес их к машине Клавдии. Мотор взревел, и они уехали по дорожке к шоссе.
Уф! Вот и все!
Я вытащила из кухонного шкафа бутылку бурбона, принесла ее в гостиную, поставила на столик перед своим креслом и дополнила сервировку бокалом и подносом с кубиками льда. Примерно час я сидела там, пила и чувствовала себя все лучше и лучше. Наконец-то мне удалось отвязаться от моего тупого братца. Проклятый шпион. Соглядатай! Энтайл заменит его в домашних делах, а девочки, поскучав немного, забудут «дядю Джека».
Внезапно я подумала о Нате и Клавдии. Настроение сразу испортилось. Что, если она понравится ему и Энтайл зачастит к ней в особняк? Тогда все мужчины переберутся отсюда туда, мой брат и предатель Натан. В доме Хэмбро поселится еще одна персона.
Я знала, что Клавдия была красивее меня раз в десять. Нат просто не встречался с ней прежде. Естественно, ее магнетическая личность и способность влиять на людей (она ведь и меня едва не подчинила) околдуют молодого и слабого Энтайла. Он принадлежал к тому типу мужчин, которыми легко управлять. Я поняла это с самого начала. Если такая обычная женщина, как я, со средним умом и внешностью, смогла отбить его у молодой жены, то что же сделает с ним Клавдия?
Мрачные мысли усилили жажду. Я никогда еще так сильно не напивалась. Потеряв счет бокалам, я представляла себе Ната, обнимавшего Клавдию Хэмбро. Затем мое воображение нарисовало Чарли, пробиравшегося в дом, чтобы убить меня и девочек… Вот он входит в гостиную и протягивает мне банку с копчеными устрицами. Я вскакиваю с кресла, бегу к нему и, сияя от радости, принимаю подарок… Черт! Он действительно может пойти на убийство. Но на этот раз, вернувшись домой, Чарли не будет избивать меня. Он попытается расправиться со мной простым и надежным способом. Нож? Пистолет?
Я вскочила с кресла и велела девочкам укладываться спать. Затем, больно ударившись коленом о посудомоечную машину, я вбежала в кладовку и нашла небольшой топор, который мы использовали для колки лучины при растопке камина. Запершись в спальной и зашторив окна, я села на постель и положила топор на колени.
Чуть позже послышались шаги. Кто-то открыл переднюю дверь. Неужели муж? А может быть, Джек или Натан?
Врачи не стали бы выписывать пациента поздно вечером.
Нет, Чарли не появится здесь еще пару дней. У Джека нет машины. Но разве мне был слышен звук мотора? Подойдя к окну, я попыталась осмотреть дорожку, однако кипарисы закрывали обзор на площадку у крыльца.
– Фэй? – позвал из гостиной мужской голос.
– Я здесь.
Мужчина подошел к двери спальни.
– Фэй, ты тут?
– Да.
Он попробовал открыть дверь, но та была заперта на замок.
– Не бойся. Это я. Нат Энтайл.
Я поднялась и открыла дверь. Увидев топор на постели, он спросил:
– Что случилось?
Затем его взгляд перешел на пустую бутылку бурбона в моей руке. Я все-таки прикончила ее.
– О господи, – обняв меня, прошептал Натан.
– Не лапай! – крикнула я и оттолкнула его что было сил. – Иди и обнимай свою Клавдию Хэмбро. Как она тебе понравилась? Хорошенькая соска?
Он взял меня за плечи и вытолкал на кухню. Когда я села за стол, Нат начал наливать воду в чайник.
– Пошел к черту, – сказала я. – Никакого кофе. У меня от кофеина бывают приступы сердцебиения.
– Тогда я приготовлю тебе отрезвляющее средство.
Натан достал из аптечки аспирин.
– Главное, чтобы не кофеин, – проворчала я.
Хотя чуть позже, с моего позволения, он все же приготовил мне чашечку кофе.

(шестнадцать)

В тот день Фэй должна была встретить его у ворот госпиталя и отвезти домой. Она обещала появиться после обеда. Однако Чарли еще вчера вечером позвонил Биллу Джефферсу, начальнику отдела продаж на заводе в Петалуме, и попросил его подъехать к госпиталю в девять утра. Он объяснил своему помощнику, что Фэй совсем извелась от долгих переживаний и просто физически не может выдержать такую дорогу.
В восемь тридцать он поднялся с больничной койки, надел цивильную одежду – галстук, белую рубашку, штаны и пиджак, черные лакированные туфли, – убедился, что все его вещи сложены в чемоданчик, оплатил счет в кассе госпиталя и вышел на ступени, чтобы дождаться Джефферса. День был прохладным и ясным, никакого тумана. Через несколько минут перед главным входом остановился заводской грузовичок. Билл, здоровый черноволосый парень лет тридцати, поднялся к Чарли Хьюму.
– Неплохо выглядите, шеф.
Он взял чемодан с вещами и отнес его в грузовик.
– Я чувствую себя гораздо лучше, – стоя на ступенях, ответил Чарли.
На самом деле он чувствовал себя очень слабым. В животе у него мутило. Джефферс помог ему дойти до машины. Вскоре они проехали деловую часть Сан-Франциско и направились к мосту Золотые Ворота. Поток транспорта, как всегда, был плотным.
– Не спеши, – сказал Чарли помощнику.
По его расчетам, Фэй должна была выехать около одиннадцати часов утра. Он не хотел вернуться домой раньше. На поездку отводилось два часа.
– Не жги резину на поворотах. Я знаю, как ты водишь машину в рабочее время. Конечно! Зачем жалеть покрышки, если ты за них не платишь!
Стараясь преодолеть накатывающее уныние, он прислонился к двери и уставился в окно, за которым мелькали дома, машины и улицы.
– Кроме того, мне нужно заскочить по пути в одно место и прикупить кое-какие вещи.
– Что за вещи? – спросил Джефферс.
– Не твое дело. Кое-что для души.
Чуть позже они остановились в торговом районе одного из провинциальных городков Марин-Каунти. Оставив помощника в машине, Чарли медленно прошел по улице, завернул за угол и заглянул в магазин хозяйственных товаров, владельца которого он знал много лет. Там он купил револьвер 22-го калибра и две коробки с патронами. Дома у него были и ружья, и пистолеты, но Фэй, без сомнения, спрятала их. Он попросил приятеля положить револьвер и патроны в подарочную коробку, затем расплатился наличными и покинул магазин. Вскоре он вернулся к грузовику, сел в кабину и положил аккуратный сверток на колени.
Когда они снова выбрались на трассу, Джефферс сказал:
– Могу поспорить, что это подарок для жены.
– Не шути так больше, – ответил Чарли.
– Да, жена у вас красотка. Таких нужно холить и лелеять.
– Не парь мне мозги, бога ради.
Через час они остановились у закусочной. Джефферс заказал себе два гамбургера и ванильный молочный коктейль. Чарли съел тарелку супа. Когда они снова отправились в путь и помчались по трассе Дрейка через национальный парк, Джефферс попытался завести беседу.
– Такие красивые места! Мы иногда приезжаем сюда на рыбалку. Тут ловятся лосось и окунь.
Он начал описывать свои рыбацкие снасти. Чарли не слушал его.
– Я не особо уважаю спиннинги, – подытожил Джефферс. – Они хороши для больших пространств, а в горных речках их не используешь. И прикиньте их цену! Господь всемогущий! Хорошие спиннинги стоят по девяносто пять баксов. За одну штуку нужно отдать почти сотню долларов!
– Вот-вот, – прошептал в ответ Чарли.
Они добрались до Дрейкз-Лендинг в одиннадцать десять. Фэй должна была уже уехать. Но когда грузовик достиг кипарисовой рощи, Чарли заметил блики солнца между деревьями. Свет отражался от капота «Бьюика». Черт бы ее побрал, подумал он. Она еще не уехала.
– Проезжай мимо, – велел он помощнику.
– Что вы говорите? – спросил Джефферс, замедляя скорость, чтобы свернуть на дорожку.
– Езжай по трассе, придурок, – свирепо крикнул Чарли. – Просто проезжай. Не поворачивай туда.
Недоуменно посмотрев на шефа, Джефферс вернулся на трассу и увеличил скорость. Оглянувшись назад, Чарли увидел, что передняя дверь дома открылась. Фэй собиралась уехать.
– Я не понял, – проворчал помощник.
Очевидно, он не мог совместить вид «Бьюика» на подъездной аллее и желание босса проехать мимо своего особняка.
– Выходит, Фэй не знает, что я привез вас из госпиталя? О черт! Так нужно же остановить ее, пока она не уехала.
– Делай, что тебе сказали! – рявкнул Чарли. – Или я тебя уволю! Хочешь вылететь с работы? Это запросто. Я могу выписать тебе двухнедельное извещение прямо сейчас.
– Ладно, шеф. Я понял. Просто будет чертовски глупо, если она проедет весь путь до Фриско, а затем ни с чем вернется назад.
Он нахмурился и больше не сказал ни слова. Когда они достигли вершины подъема, Чарли указал ему на боковой съезд.
– Сверни за выступ горы и заглуши мотор. Только сначала разверни грузовик.
Они остановились так, что перед ними открывался вид на всю дорогу до самого Инвернес-парка. Чарли задумчиво смотрел на поворот, из-за которого должен был появиться «бьюик».
– Можно, я закурю? – спросил Джефферс.
– Кури, конечно.
Через пятнадцать минут «Бьюик» выехал на трассу и промчался мимо них в направлении шоссе номер один.
– Наконец-то уехала, – сказал Чарли. – Ладно. Давай возвращаться. Что-то я устал. Ну, что стоишь? Езжай!
На этот раз площадка у дома была пустой. Джефферс припарковал машину и отнес чемоданчик Хьюма в гостиную.
Надеюсь, она ничего не забыла, подумал Чарли. Если Фэй вернется раньше срока, я не успею выполнить свой план. Он вышел из машины и, опираясь на плечо помощника, сделал несколько шагов по аллее. Войдя в гостиную, Чарли опустился на кушетку.
– Спасибо, – сказал он. – Можешь ехать.
– Если хотите, я постелю вам постель, – предложил Джефферс.
– Нет, не нужно. Спасибо. Если бы я хотел лечь в постель, то так бы тебе и сказал. Просто посижу немного здесь. Поезжай.
Потоптавшись на месте, помощник смущенно кивнул и ушел. Чарли услышал, как грузовик сдал назад и уехал по направлению к дороге. Времени хватало. Фэй могла добраться до госпиталя только к часу дня. Затем ей потребуется еще два часа, чтобы вернуться назад. То есть до трех часов дня можно было не волноваться. Спешить тоже некуда. Он мог отдохнуть и набраться сил… или даже немного вздремнуть.
Чарли опустился на подушки и закинул ноги на кушетку. Затем он повернулся на бок и посмотрел через стеклянную стену на пастбище. Там стоял конь, большой, как его жизнь. Рядом паслась одна из овец. Неподалеку от нее лежало что-то черное. Время от времени ему казалось, что это пятно шевелилось. «Господи, – подумал он. – Ягненок! Овца принесла потомство!» Чарли поискал взглядом другую овцу. Может быть, и у той есть приплод? Но он видел только Элис, старшую из трех. Хорошая овца. Ей почти восемь лет, и она умна как черт. Мудрее многих людей.
Чуть позже он увидел вторую овцу. Она подошла к первой, и ягненок потянулся к ее соскам. Но она подтолкнула его к матери. Чарли с усмешкой подумал: ну что, дурашка? Хотел подергать ее за сосцы, как мамку? Не тут-то было! Она дала тебе урок. Молоко ей нужно для собственных деток.
Добрые и умные овцы с черными мордочками. Он вспомнил, как девочки кормили Элис с рук. Большая и спокойная, она осторожно опускала голову и мягко тыкалась носом в их ладошки. Не сгибайте пальцы, – говорил он детям. – И когда кормите коня, то тоже не сгибайте пальцы. Не суйте овцам большие куски, которые им придется отщипывать. У этих животных мощные челюсти… Они стригут траву не хуже газонокосилок. Существа из плоти и кости и потому куда приятнее, чем чертовы железки.
Внезапно он вздрогнул. Ах, черт возьми! Когда Фэй приедет в госпиталь и узнает, что меня увезли, она позвонит Энтайлу и пошлет его сюда. Это может произойти уже через час. Значит, у меня осталось мало времени.
Поднявшись с кушетки, Чарли пошатнулся и с трудом удержался на ногах. «Боже, как я слаб, – подумал он. – Ой-ей-ей!» Покачиваясь из стороны в сторону, он прошел в ванную комнату, запер дверь и открыл подарочную коробку. Затем он сел на крышку унитаза и зарядил револьвер. Положив оружие в карман плаща, Чарли вышел во двор. Воздух был теплым и свежим. Солнце приободрило его и наполнило силой. Он направился к ограде, открыл ворота и вышел на пастбище. Конь увидел хозяина и помчался к нему с радостным ржанием.
Надеется, что я принес ему какую-нибудь сладость, – подумал Чарли. – Кусочек сахара.
Животное остановилось в нескольких шагах от него и, дружески похрапывая, потянуло к нему морду. «Господи, – подумал он. – Смогу ли я? Чертов жеребец! Если он такой умный, то почему не убегает? – Чарли вытащил револьвер из кармана и щелкнул предохранителем. – Может быть, начать с овец, – подумал он. – Нет, пусть первым будет конь». Его рука тряслась от слабости. Подняв револьвер, он прицелился в голову животного и нажал на спусковой крючок.
Отдачи не было, но звук выстрела заставил его вздрогнуть. Конь встряхнул головой, поднялся на дыбы, затем повернулся и поскакал галопом прочь. «Неужели промахнулся, – подумал Чарли. – Я стрелял в него с двух шагов и промахнулся?» Внезапно конь упал на всем скаку. Он перекувырнулся, повалился на бок и тоскливо заржал, вытягивая дрожащие ноги. Чарли стоял и смотрел на него. Затем он выстрелил еще раз с двадцати метров. Когда он подошел к животному, конь уже не брыкался. Он был еще жив, но умирал – об этом говорили его глаза. Кровь вытекала из раны на голове.
На пастбище паслись три овцы. Чарли приблизился к первой. Какое-то время она не шевелилась. Затем, когда до нее оставалось лишь несколько шагов, она пригнула голову и начала убегать. Широкие бока выпирали, как мешки. Эта самка не имела ягнят. Он поднял револьвер и выстрелил в нее. Овца еще сильнее пригнула голову и увеличила скорость. Она метнулась в сторону и выставила бок. Чарли выстрелил второй раз. Овца упала и, дернувшись в траве, затихла. Тогда он направился ко второй самке. С этой проблем не было. Она лежала и, увидев его, начала подниматься на ноги. Хотела встать, но не успела. Чарли выстрелил ей в голову. Вес собственного тела и тяжесть нерожденных ягнят потянули овцу обратно к земле.
Оставалось разобраться с самой старшей из трех. Чарли знал, что она не побежит. Элис привыкла к тому, что он кормит ее с рук. И точно, она даже не пошевелилась. Овца смотрела на него и жалобно блеяла. Она все понимала. Ягненок подбежал на ее тихий плач. «Неужели и его тоже, – спросил себя Чарли. Он как-то не подумал о нем. – Ладно, пусть тоже входит в список. Я впервые вижу его, но он все равно мой, как и все остальные». Подняв револьвер, Чарли нажал на курок. Боек тускло щелкнул.
Проклятье! Кончились патроны. Он, не сходя с места, перезарядил оружие. Эвкалипты печально шумели листвой под порывами ветра. Овца и ягненок смотрели на него, ожидая, когда он предаст их смерти. Отбросив коробку с патронами, Чарли прицелился и выстрелил в овцу. Она упала на колени и опрокинулась на бок. Затем он убил ягненка. Тот даже не успел заблеять. Как и мать, детеныш умер без единого звука. Это подбодрило Чарли. Он медленно направился к дому. На пастбище больше не было живых. Он очистил это место.
Где же пес? Неужели Фэй взяла его с собой? Мысль о такой возможности вызвала ярость. Он прошел через дом и посмотрел на крыльцо. Иногда собака носилась вдоль дорожки и гоняла птиц. Чарли дунул в собачий свисток, висевший на брелке для ключей. Откуда-то из дома зазвучал приглушенный лай. Фэй заперла колли в одной из ванных комнат. Он нашел собаку и отвел ее в патио. Пес вилял хвостом и от счастья лизал его руки. Чарли приставил дуло револьвера к уху Бинга и выстрелил. Собака завизжала, как автомобильный тормоз. Звук был таким высоким, что он едва расслышал его. Бинг подпрыгнул вверх, развернулся в воздухе и упал, царапая ногами каменные плиты.
Передохнув минуту, Чарли пошел в птичник. Пока он стрелял в уток через проволочную сетку, в уме промелькнула тревожная мысль. А вдруг кто-то из соседей услышит выстрелы и позвонит шерифу Чисхолму? «Нет, – решил он. – Сейчас охотничий сезон. Все палят из стволов, убивая оленей, перепелов и кроликов».
Покончив с утками, Чарли поискал кур. Чертова стая куда-то ушла, и он, желая забить всю живность, попытался призвать их особым звуком, который они с Фэй издавали во время кормежки. Куры так и не появились. Однажды ему показалось, что он увидел красный хвост, торчавший из травы у кипарисов. Скорее всего птицы спрятались в гуще нижних ветвей и наблюдали за ним из укрытия. Очевидно, их напугали выстрелы, и они боялись приближаться к дому. «Петушки и курочки, – подумал он. – Хитрые сволочи».
Стрелять было больше не в кого, поэтому Чарли вернулся домой. Бойня утомила его. Войдя в гостиную, он снял плащ, отбросил в сторону оружие и повалился на кушетку. Какое-то время он лежал на спине с закрытыми глазами. Сердце грозило вот-вот остановиться. Оно то замирало, то тяжело чеканило неровный ритм.
– Господи, помоги, – взмолился Чарли. – Пусть эта штука продержится еще немного.
Через некоторое время он почувствовал себя лучше, но не отважился встать. Чарли продолжал лежать в липкой полудреме, сохраняя скудные силы. «Еще пару часов, – убеждал он себя. – А потом я или умру, или заставлю свое дряхлое тело подняться на ноги». Снаружи, откуда-то с поля, донесся хриплый стон. Похоже, одно из животных не умерло. Чарли прислушался, но так и не понял, кто это был. Наверное, конь, подумал он. Может, выйти и добить его? Из сострадания. Но выдержит ли сердце? Нет, не выдержит. Я свалюсь и сдохну на обратном пути. Такое дело мне не по силам.
Чарли лежал на кушетке и прислушивался к слабым стонам умиравшего животного. В то же самое время он пытался дожить до встречи с Фэй. Дрема перешла в глубокий сон.

Его разбудил шум машины. Он спустил ноги на пол и поднялся. Сердце колотилось о ребра. Чарли пошарил рукой вокруг себя, но не нашел оружия. За окнами промелькнула фигура Фэй. Внезапно она остановилась, приподнялась на цыпочках и начала разглядывать пастбище. Ветер трепал края ее длинного зеленого плаща. Ладонь прикрывала глаза от солнца.
Она увидела животных, понял Чарли. Он услышал ее крик. Фэй повернулась и посмотрела на него через окно.
Где же чертово оружие? Он не мог найти его. Куда оно подевалось? Фэй держала в руке целлофановый пакет и сумочку. Она бросила их и метнулась на высоких каблуках к воротам. Там она замешкалась. Наверное, не могла открыть щеколду. Он пробежал через гостиную и пинком открыл дверь, ведущую в патио. На перевернутой решетке для барбекю лежала длинная двузубая вилка, которой они переворачивали мясо, когда жарили ребрышки и филе. Он схватил ее и помчался к жене. К тому времени Фэй удалось открыть ворота. Она на миг остановилась и сбросила туфли. В ее глазах была тревога. Когда он почти настиг чертовку, она побежала, постоянно оглядываясь на него. Если бы у меня был револьвер, подумал Чарли, Фэй уже валялась бы на траве. Он торопливым шагом прошел через открытые ворота на поле.
Фэй снова повернулась и закричала визгливым голосом:
– Не подходите к нам.
Это она детям, понял Чарли. Оглянувшись, он увидел девочек, стоявших у ближнего угла дома. Обе в красных плащах, двухцветных туфлях и юбках с кружевными кантами. Их волосы развевались на ветру. Они смотрели на него с безмолвным ужасом и страхом. Никто из них не плакал.
Фэй продолжала кричать:
– Бегите отсюда! Сначала на дорогу, а потом к миссис Сильве. Быстрее!
Она замахала рукой, указывая им на шоссе. На этот раз дети поняли. Они исчезли за углом. Чарли снова посмотрел на жену.
– Ну, и что дальше? – спросила она.
В ее голосе звучал триумф. На лице сияла злобная усмешка.
– Я вижу, ты убил их.
Проходя мимо мертвого коня, она бросила быстрый взгляд на животное.
– Бог мой! Ты изверг!
Он сделал несколько шагов. Фэй отступила на такое расстояние. Дистанция не менялась.
– Ты чертов придурок, – сказала она. – Глупец! Идиот! Тупоголовое чудовище! Ублюдок проклятый. Чтоб ты сдох!
Фэй все время держала дистанцию и не спускала с него глаз. Несмотря на ругань, она сохраняла удивительное спокойствие. Чарли продолжал идти к ней быстрым шагом. Она без труда отбегала назад. Хитрая и осторожная.
– Называй меня как хочешь, – сказал он.
– Как хочу? Тогда слушай! Ты сумасшедший урод! Я позвоню шерифу Чисхолму, и тебя посадят в тюрьму. Я вызову полицию, и они увезут тебя в стальных наручниках. Ты чертов осел! Больной придурок!
Она отбегала назад и не позволяла ему подходить к ней ближе, чем на десять шагов. Ветер дул ей в спину.
Чарли видел, как она изгибала шею и оборачивалась, измеряя расстояние до забора из колючей проволоки. Ограда отмечала край их участка. Дальше поле шло под уклон, затем начинались деревья и кусты, за которыми болотистая почва сменялась быстрым и широким ручьем. Однажды они с Фэй гонялись по этому болоту за московской уточкой. Та спряталась среди корней ив, и им потребовался целый день, чтобы приблизиться к ней. Он помнил, как в одном месте его ноги при каждом шаге погружались в грязь на шесть-семь дюймов.
«Я не догоню ее, – подумал он. – Она сильнее и быстрее меня. Она может перепрыгнуть через ограду. Как дикое животное. Сначала смотрит, проверяет… А затем прыжок – и готово. И убегает на огромной скорости».
Фэй отступала шаг за шагом. Она еще не приблизилась к ограде настолько, чтобы повернуться к нему спиной.
Чарли перешел на бег.
– Ого! – крикнула со смехом Фэй. – Ну, давай! Догони!
Она метнулась к ограде и перепрыгнула через проволоку. Ее тело развернулось в воздухе, и она, приземляясь на той стороне, не удержалась на ногах. Пытаясь сохранить равновесие, Фэй сделала шаг, но поскользнулась на коровьем дерьме и упала на колени. Чарли отчаянно рванулся вперед. Однако Фэй вскочила на ноги и отбежала от ограды.
«Словно дразнит меня, – подумал он. – То подманит, то отбежит». Он попробовал пролезть между двумя колючими проволоками. Ему потребовалось много времени, чтобы протиснуться между ними. На той стороне он начал разгибаться и вдруг схватился за грудь от резкой боли в сердце. Фэй стояла всего в десяти шагах от него и наблюдала.
«Почему, – удивился он. – Почему она не убегает?»
Он снова двинулся к ней, держа перед собой длинную вилку. Его жена начала медленно отходить назад.
«Почему она не убегает», – спросил он себя еще раз. Ноги предательски скользили на мокром склоне. Затем Чарли понял причину ее промедления. Его девочки вместе с парой их ближайших соседей стояли перед домом Сильвы и смотрели на него. Четыре свидетеля. Затем к ним присоединился пятый мужчина. Вот каким был ее план, понял Чарли. Она хотела, чтобы их увидели. О господи! Она специально не убегала и затягивала погоню. Она выматывала меня. И теперь у нее есть свидетели. Они видели, как я преследую ее по полю. С длинной вилкой в руке.
Осознав эту хитрость, Чарли выругался и крикнул:
– Будь ты проклята!
Она ответила ему ехидной усмешкой.
– Я все равно убью тебя, – рявкнул он.
Она отступала шаг за шагом.
Чарли повернулся и побрел к дому. Фэй осталась на поле. Ей больше не требовалось заманивать его. Она свое дело сделала. Чарли снова пролез между колючими проволоками, ругая себя за неосторожность. «Мы забрались на чужую территорию, – думал он. – Фэй по-прежнему стоит на поле Боба Брэкетта на сорока акрах болотистых земель, к которым мы когда-то приценивались, но так и не стали покупать».
Поднявшись по ступеням в патио, он оглянулся. Трое мужчин направлялись к его дому от соседской фермы. Еще двое шли через поле Брэкетта. Следом за ними шагала Фэй. Едва держась на ногах, Чарли ввалился в гостиную. Он запер дверь на замок и бросил вилку на пол. «Те мертвые животные послужат доказательством, – подумал он. – Вся эта мертвечина. И многие слышали, как я грозил убить ее. Доктор Эндрюс и Энтайл. Дети видели, как я избивал ее в тот злополучный день. Теперь об этом все узнают».
На полу у кушетки он нашел револьвер. Чарли поднял его и печально улыбнулся. Затем он сел и посмотрел на поле через стеклянную стену. Мужчины замедлили шаг и остановились у забора. Они видели, как он сидел на кушетке с оружием в руках. К ним подошел шериф Чисхолм. Он велел мужчинам отойди подальше, а сам направился в сторону патио и вскоре скрылся за углом. «Шериф возьмет меня за пару взмахов овечьего хвоста, – подумал Чарли. – Он знает свое дело. Мы для него гребаные неотесанные фермеры».
Сунув ствол револьвера в рот, он нажал на курок. В его голове включился свет. Никакого звука не было. Ему открылась истина, он понял замысел Фэй. Увидел, как она двигала им, словно пешкой, и вела к этому концу.
«Наконец-то я понял», – подумал Чарли.
Умирая, он понял все.

(семнадцать)

Инцидент со сжиганием моих вещей был грязным делом. И, главное, это происходило не в первый раз. То же самое они сделали во время Второй мировой войны и еще один раз в дни моей юности. Такое варварство для них привычно. Мне следовало ожидать повторения. Хорошо, что я спас свою геологическую коллекцию. Ни один из образцов не пострадал от огня.
В тот день, когда Чарли Хьюм застрелился, я чувствовал необычную депрессию. Она началась сразу после того, как я поднялся с кровати. Конечно, никто тогда еще не знал реальную причину такой внезапной печали. Но миссис Хэмбро заметила эту перемену в моем настроении и попыталась утешить меня. Я целый день работал в садах семейства Хэмбро – одна из обязанностей, принятых мной на себя в качестве оплаты их гостеприимства. Кроме того, мне приходилось выполнять кое-какую работу для других членов группы, включая уход за животными: коровами, козами, овцами и курами. В этом деле я имел приличный опыт. Даже Чарли однажды отметил мою природную склонность к этой работе и предложил мне пойти учиться на курсы по сельскому хозяйству в Санта-Розе.
Естественно, помимо работы я занимался своим духовным ростом и участвовал в собраниях группы. Миссис Хэмбро познакомила меня с другими контактерами, жившими в окрестностях бухты. Они тоже имели связь с пришельцами.
К четырем часам вечера моя депрессия стала настолько острой, что меня всего трясло. Я бросил работу и, сев на ступени беседки, попробовал читать газету. Через некоторое время приехала миссис Хэмбро. Оставив машину в гараже, она подбежала ко мне и взволнованно спросила, не слышал ли я новость об ужасном событии, которое произошло в доме Фэй. Я отрицательно покачал головой. Она тоже не знала, что там случилось. По поселку ходили неясные слухи. Но у нее сложилось впечатление, что Чарли либо убил мою сестру, либо умер сам от второго сердечного приступа. Короче, что-то в этом роде. Шериф Чисхолм был уже там, и люди видели, как из города приехали большие полицейские «шишки» в костюмах и галстуках. Колонна их машин направилась к дому Хьюмов.
Мне тоже захотелось пойти туда. Ведь Фэй была моей сестрой. Но я не пошел. Она прогнала меня. Я остался в доме Хэмбро, и вечером эти добрые люди накормили меня ужином. В восемь тридцать к нам приехала Дороти Бентли, жившая неподалеку от Чарли и Фэй. Она привезла ужасные новости. Я не верил своим ушам. Миссис Хэмбро считала, что мне нужно поехать к Фэй или по крайней мере позвонить ей. Чтобы исключить возможную ошибку, она созвала группу на экстренное заседание, и мы начали обсуждать ситуацию, стараясь понять, какое значение в космическом плане имела та драма, которая произошла сегодня.
В конце концов группа пришла к единому мнению, что смерть Чарли являлась признаком анархии и распада. Ее первичной причиной была последняя агония Земли перед тотальным уничтожением. Однако мы так и не решили, стоит ли мне ехать к сестре или нет. Миссис Хэмбро провела сеанс гипноза. Мэрион Лэн погрузилась в транс и сказала, что мне нужно позвонить Натану Энтайлу и выяснить у него, как моя сестра отнесется к такому визиту. После того как я предоставил группе конкретные данные о Фэй и Натане, мои коллеги проявляли живой интерес к их отношениям. Они рассматривали интрижку моей сестры как проявление игры вселенских сил на нашем земном нижнем плане. Никто из нас пока не уяснил природу и замысел этих сил, но мы ожидали, что в самом конце, то есть в последние дни апреля 1959 года, они откроют нам конечную цель своего активного вмешательства. Пока же мы продолжали участвовать в повседневных событиях повседневного мира и наблюдали за тем, что происходит в окружающем мире.
Я пошел в библиотеку миссис Хэмбро и позвонил Натану Энтайлу. Мы знали, что переговоры по этому телефону, в отличие от аппаратов на кухне и в гостиной, дают лучшие результаты. Это был самый счастливый телефон в их доме, а в такой ситуации мне хотелось иметь на своей стороне любую возможную поддержку высших сил.
К сожалению, на мой звонок никто не ответил. Очевидно, Энтайл был в доме Хьюмов.
На следующий день после нескольких бесплодных звонков я наконец-то получил ответ от Фэй. Она сказала, что слишком занята и что ей некогда говорить со мной. Пообещав перезвонить, она повесила трубку, но так и не выполнила данного слова. Позже мне передали почтовый конверт с вложенной ксерокопией извещения о дате похорон.
Я не пошел на прощальную службу, потому что считал тело склепом души. Пифагор был прав, говоря, что человек начинает умирать с момента рождения. Физические останки, выставленные у могилы, не имели отношения к личности Чарли и к нашему миру. Они принадлежали земле, а не той реальности, которая вечна сама по себе. Чарли Хьюм и его сущность были искрой Божьей, и эта искра не угасла.
Она по-прежнему существовала. И будет существовать всегда, хотя теперь она стала невидимой для человеческого глаза. Как сказала миссис Хэмбро, любой, даже самый испорченный человек, должен войти в бессмертие. И мне кажется, что смерть – это хороший способ попасть туда. Одним словом, я не верил, что Чарли покинул нас. Он все еще парил где-то в небе над Дрейкз-Лендинг. И вскоре мы тоже присоединимся к нему. Нам оставалось чуть меньше месяца. Как жаль, что он не знал об этом, когда решил расстаться с жизнью.
Какое-то время все обитатели Пойнт-Рейс, включая Томалес-Бей, гадали и спорили о том, останутся ли вместе Нат и Фэй или угрызения совести из-за смерти Чарли заставят их расстаться друг с другом. Сначала многие не верили в их связь. Соседи и особенно миссис Бентли утверждали, что Нат редко бывал в доме Хьюмов. Фэй забрала детей из школы, так что расспросить их люди не могли. Однако ситуация быстро прояснилась. Машину Энтайла все чаще стали замечать во дворе Фэй, и местные жители пришли к общему мнению, что эта греховная пара возобновила отношения.
Некролог, опубликованный в «Бейвуд-Пресс», сообщал, что Чарли Хьюм из Дрейкз-Лендинг пал духом после тяжелого недуга и в припадке депрессии «ушел из жизни». В статье упоминалось, что он перенес сердечный приступ и в тот злополучный день был выписан из госпиталя. В тексте не говорилось ни слова о Натане Энтайле, и последняя фраза гласила, что Чарли оставил свою жену безутешной вдовой, а дочерей Элси и Бонни несчастными сиротами. Заголовок статьи: ЧАРЛИ Б. ХЬЮМ ЗАВЕРШИЛ СВОЙ ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ.

Наша группа решила составить более полный отчет о произошедших событиях, и я по просьбе коллег изложил факты в хронологической последовательности. Описывая отношения Фэй и Натана, я информировал общественность о том, что подлинной причиной гибели Чарли был не упадок духа из-за плохого состояния здоровья, а измена его жены, которая вступила в любовную связь с другим мужчиной. К сожалению, «Бейвуд-Пресс» отказалась печатать такой документ. Газета даже не удосужилась подтвердить получение письма, хотя я должен честно признаться, что никто из нас не указал в конце текста свои имена или номера почтовых ящиков. Мы боялись судебного иска, который Фэй могла выдвинуть в связи с публикацией компрометирующего материала.
Впрочем, от «Бейвуд-Пресс» ничего не зависело. И мой полный отчет не изменил бы ситуацию. Дело в том, что все жители нашего края уже знали правду. Об этой истории говорили на почте и в магазинах, причем несколько недель подряд. Вот так и нужно поступать в демократическом обществе. Люди должны обладать подлинными фактами. Иначе как они смогут судить о произошедшем?
Говоря о социальном осуждении, я хотел бы отметить еще одно наше наблюдение: почти все население Марин-Каунти было настроено против Ната и Фэй. Довольно часто мы слышали нецензурную брань, обращенную в их адрес. Конечно, люди не высказывались в присутствии детей или в глаза этой парочке. Занятия «Синички» по-прежнему проводились под руководством Фэй и часто в ее доме. Она все так же посещала танцевальные курсы, и никто из женщин не запрещал своим детям гостить у ее девочек. Тем не менее в качестве осуждения и назидания за порочную связь местные жители перестали приветствовать Фэй и Натана, когда те проезжали мимо. Им больше не кивали на улицах и не махали руками в магазинах. Две-три фермерши, насколько я знаю, запретили своим дочерям приходить на вечеринки, которые изредка устраивались в доме Хьюмов. Впрочем, эта неприязнь могла сформироваться еще до смерти Чарли, например, после того, как наша группа обнародовала мой первый художественный отчет, который я представил на их суд. Миссис Хэмбро распечатала его и разослала по почте всем членам Республиканской партии в Марин-Каунти. Поэтому такие персоны, как Новато и Гор, получили подробную информацию.
Вероятно, Натан и Фэй почти не замечали общественного неодобрения. У них имелось множество своих проблем. Время от времени Элси и Бонни слышали обидные слова на игровых площадках. Однако позже это прекратилось, и опасения моей сестры развеялись. Фэй и Энтайл обустраивали собственную жизнь, и я не винил их за некоторую уединенность. Помимо моральных проблем и взаимоотношений с соседями им нужно было еще справляться с хозяйством.
Примерно через неделю я получил письмо из Сан-Рафаэля. Оно пришло от адвоката по имени Уолтер Сайр. Мистер Сайр просил меня приехать в его офис 6 апреля к десяти часам утра. Дело было связано с наследством Ч. Б. Хьюма.
Миссис Хэмбро провела медитацию и сказала, что я обязательно должен поехать туда. Более того, она пообещала подвезти меня в город. Поэтому утром, одолжив плащ, брюки и галстук у мистера Хэмбро, я поехал в Сан-Рафаэль и без пяти десять вошел в здание, в котором располагалась адвокатская контора. В офисе уже находились Фэй, ее дочери и несколько незнакомых мне людей. Позже я пообщался с некоторыми из них. Одни были родственниками Чарли, приехавшими из Чикаго, другие работали на его заводе в Петалуме. Натан Энтайл, конечно, не присутствовал.
Нам предложили сесть в кресла, и, когда мы расселись, адвокат зачитал завещание, составленное Чарли. Я почти ничего не понял. Мне объяснили суть текста лишь через несколько дней. Всему виной был юридический язык, и я до сих пор не уверен, что правильно трактую некоторые детали завещания. Короче говоря, оно распределяло имущество и деньги Чарли. В основном он позаботился о дочерях, чего я и ожидал. Не доверяя своей жене, он некоторое время назад начал процесс извлечения капитала из активов завода. Все эти деньги были вложены в фонды и акции на имена детей еще до его смерти. Завод теперь почти ничего не стоил. Фактически от него осталась одна видимость.
По калифорнийскому закону об общей собственности, половина всех семейных активов принадлежала Фэй. Чарли в своем завещании не мог распоряжаться ее долей. Однако фонды и акции принадлежали детям, а не ему и Фэй. Фактически он передал бо́льшую часть капитала в руки девочек и позаботился о том, чтобы это состояние находилось под надзором мистера Сайра. Оно должно было перейти Элси и Бонни лишь после их совершеннолетия, то есть при достижении двадцати одного года со дня рождения. Девочки не только становились владелицами фондов и акций, но и получали его долю завода в Петалуме. Все акции и фонды, завещанные детям, отдавались под опеку брата Чарли, который приехал из Чикаго. Ему полагалось заботиться о капитале девочек и удовлетворять их текущие потребности. Детям позволялось жить с матерью, однако Чарли внес в этот пункт несколько важных условий.
Жене он оставил только «Бьюик», точнее, свою половину машины. По калифорнийским законам, Фэй владела половиной особняка и пятьюдесятью процентами всего имущества в доме. Чарли не мог запретить ей этого. Но он мог распоряжаться своей половиной. И он завещал эту долю мне!

Да-да! Мне, и только мне! Поэтому Фэй владела одной половиной, а я получал другую. Что касается его доли в имуществе семьи, то Чарли передал ее детям. Он оставил мне почти столько же, сколько и Фэй, если не считать ее старого «Бьюика». Старого и не такого уж дорогого!
В самом длинном пункте завещания оговаривались условия относительно наших хозяйственных взаимоотношений. Ни я, ни Фэй не могли насильственно отстранить друг друга от владения домом. Тем не менее мы могли договориться о его продаже или совместном использовании.
Каждый из нас мог продать или отдать в аренду свою долю другому за сумму, которая будет признана Банком Америки в Пойнт-Рейс «разумной ценой». Кроме прочего, Чарли распределил между родственниками и друзьями небольшие суммы из семейного банковского счета, половина которого принадлежала ему и, соответственно, была внесена в завещание. Например, мне он завещал почти тысячу долларов на лечение у психиатра, если я захочу этим воспользоваться. В случае отказа эти деньги переходили к девочкам. И еще он оставил приличную сумму на похоронные расходы.
Поскольку Чарли покончил жизнь самоубийством, вся его страховка аннулировалась. Фэй ничего не выгадала от его кончины. Получилось так, что капитал достался девочкам, а не моей сестре. По калифорнийским законам, ее собственность состояла только из половины дома (и большого невыплаченного займа), а также половины завода (который почти ничего не стоил и должен был закрыться через пару лет). Конечно, она могла нанять адвоката и обратиться в суд, заявив, что добрая часть активов и фондов принадлежала ей. В них частично были вложены деньги Фэй. Она могла оспорить завещание и другими способами, указав, например, что ее «Бьюик» включили в завещание незаконно, потому что она купила его до вступления в брак. Насколько я понимаю, завещание с такими спорными пунктами может быть аннулировано в судебном порядке. Но Чарли предусмотрел особый пункт, связанный с возможным оспариванием его воли. В случае если бы Фэй начала тяжбу, распорядитель имущества детей, то есть его брат Сэм, должен был инициировать судебный процесс о лишении ее материнских прав.
При таком варианте событий опекун забрал бы девочек в свою семью. Я не думаю, что данное условие напугало бы мою сестру, но оно подразумевало множество карательных санкций. Сэм выполнил бы этот пункт во что бы то ни стало. Фэй подвергла бы свое имущество большому риску. Следует отметить, что Чарли несколько раз упоминал в завещании (хотя и смутно) о ее порочной связи с Натаном Энтайлом, и он указывал на меня как на свидетеля этого безобразия. Несомненно, половина дома и сумма в тысячу долларов, которые он оставил мне, были стимулом для моего участия в судебном процессе о лишении Фэй материнских прав в случае, если бы она оспорила завещание. По крайней мере, я понял это именно так.
Она не стала оспаривать волю покойного мужа, хотя они с Натом обсуждали такую возможность. Я знаю, о чем говорю, потому что сам присутствовал при этом. Почему присутствовал? Потому что миссис Хэмбро помогла мне вернуться домой к сестре и ее деткам и, конечно, к Нату Энтайлу, который тоже поселился там. Теперь они уже не могли прогнать меня. Я владел половиной особняка. А Нату Энтайлу вообще ничего не принадлежало. В отличие от меня, у него не было законных прав находиться там. Поэтому когда Клавдия Хэмбро привезла меня и мои вещи в Дрейкз-Лендинг на машине с откидным верхом, я, строго говоря, приехал в свой собственный дом.

Увидев меня, Фэй и Нат очень удивились. Они были настолько поражены, что молча наблюдали за тем, как я выгружал вещи из багажника и прощался с миссис Хэмбро. Затем я громко (чтобы они слышали) пригласил ее и остальную группу в гости и предложил использовать дом как одно из мест для наших встреч и дружеских посиделок. В ответ она помахала мне рукой и уехала.
– Ты хочешь сказать, что поселишься в доме без моего разрешения? – спросила Фэй. – Тебе не кажется, что сначала нам следовало бы обсудить этот вопрос?
– А что тут обсуждать? – торжественно сказал я. – У меня такие же права на дом, как и у тебя.
На этот раз я не стал селиться в подсобном помещении. Я был не слуга, а хозяин. И мне больше не нужно было выполнять за них грязную работу, выносить из кухни мусор или мыть полы в ванных комнатах. Я чувствовал себя на вершине мира.
Они остались сидеть в гостиной, а я начал обустраивать студию под свой кабинет и спальню. Никто из них не вмешивался, но до меня доносились их сердитые голоса. Когда я развешивал одежду в шкафу, в комнату вошел Натан:
– Пойдем со мной, – сказал он. – Мы должны обсудить ситуацию.
Наслаждаясь своим положением и желая поскорее вернуться к своим делам, я последовал за ним в гостиную. Как было здорово сидеть на софе, а не уходить куда-то в заднюю часть дома, чтобы не мешать остальным!
– Поговорим о финансах, Джек, – произнесла моя сестра. – На какие деньги ты собираешься оплачивать счета за коммунальные услуги? Кроме прочих расходов, это двести сорок долларов в месяц.
Ее голос дрожал от злости.
– Половину придется платить тебе. То есть сто двадцать долларов ежемесячно. Плюс налоги и страховка жилья. Как ты планируешь расплачиваться?
Честно говоря, я еще не думал об оплате счетов. Возникшая проблема свела мою радость к нулю.
– Приняв половину владений, ты должен взять на себя пятидесятипроцентную оплату расходов, – добавил Натан. – Сюда же входят затраты на поддержание дома и всего хозяйства. Все поровну, Джек. Оплата тоже. А знаешь, сколько стоит электрический обогрев дома? Фэй не собирается тянуть эту лямку одна. Нам нужно уточнить твою долю.
– За электричество тебе придется платить пятьдесят долларов в месяц, – сказала Фэй. – Ну, и еще одна сотня за остальные удобства. Итого, ты будешь выкладывать по три сотни в месяц за свою половину дома. И это самый минимум.
– Перестань! – крикнул я. – Содержание дома не обходится в шесть сотен! Ты меня обманываешь!
Нат раскрыл картонную коробку, в которой Фэй хранила текущие счета. Он придвинул ко мне пачку векселей и чековую книжку.
– А ты проверь, как ведутся дела, – сказал он. – Пойми, Джек, если у тебя не хватит денег, твоя часть имущества будет продана за долги. Насколько мне известно, ты не можешь оплачивать свою половину счетов. И, значит, ты не можешь жить в этом доме. Логично?
Я лишь улыбнулся, чтобы показать им, что я спокоен.
– Ослиная задница! – выкрикнула Фэй.
По ходу дальнейших оскорблений ее голос постепенно превращался в визг. Она повернулась к Нату и завопила:
– Это просто плата за то, чтобы он выступил против меня в суде! Чтобы он очернял нас с тобой омерзительной ложью! Бог мой! Чарли просто выжил из ума. Он стал сумасшедшим параноиком! А этот придурок приезжал к нему в госпиталь и вываливал на него свои фантазии.
– Успокойся, – сказал Нат.
Из них двоих он казался мне более толковым.
– Тебе лучше продать свою половину дома, – посоветовал он. – Прямо сейчас. Прежде чем ее обложат долгами и процентами за неуплату.
Энтайл начал записывать на листе бумаги какие-то цифры.
– Ты получишь примерно семь тысяч долларов, – сказал он. – Но из этой суммы будет вычтен налог на наследство. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Ты имеешь в виду, что мне выгоднее продать мою долю вам? – спросил я.
– Конечно! – ответила Фэй. – Иначе банк заберет почти все деньги, и ты опять останешься без цента в кармане.
Она посмотрела на Ната и добавила:
– И мы будем жить здесь вместе с Банком Америки.
– Но я не хочу ничего продавать.
– У тебя нет другого выбора, – возразил мне Нат.
Я промолчал, продолжая на всякий случай улыбаться.
– Вот текущий счет из банка, – объяснила Фэй. – Один из счетов. Смотри на цифру! Сто пятьдесят пять! У тебя найдется половина такой суммы? Это твоя доля. Ты должен будешь оплатить ее. Неужели ты думаешь, что я возьму твои расходы на себя? После того, что ты сделал! Сволочь! Дрянь!..
В конце концов она дошла до таких грязных ругательств, что даже Натан при этом поморщился. Мы провели в бесплодных спорах около часа, а затем Фэй ушла на кухню, чтобы приготовить себе мартини. К тому времени девочки вернулись домой от подружек. Они обрадовались, увидев меня, и я поиграл с ними в «аэроплан». Фэй и Нат, хмуря злые лица, наблюдали за нами. Я услышал, как Фэй сказала:
– Он общается с моими детьми. И что я смогу сделать? Ничего!
Она швырнула сигарету в камин, но промазала, и окурок покатился по полу. Натан подошел и поднял его. Какое-то время Фэй мерила шагами гостиную, а Энтайл сидел и мрачно смотрел на свои ботинки, изредка скрещивая ноги то так, то эдак. Устав играть с девочками и отправив их смотреть телевизор, я присоединился к Нату и Фэй. Сев в большое кожаное кресло, которое любил Чарли Хьюм, я сцепил пальцы на затылке и с довольной улыбкой откинулся назад.
Фэй почти минуту молча смотрела на меня. Затем она снова сорвалась на крик:
– Вот что я скажу! Никто не заставит меня жить в одном доме с этой ослиной задницей! Я не позволю ему играть с моими детьми!
Нат промолчал. Я притворился, что не слышал ее слов.
– Пусть лучше моя половина дома вообще пропадает! – продолжала Фэй. – Я или продам ее, или отдам.
– Лучше продай, – посоветовал Натан. Это не так уж и трудно.
– А что мне делать сейчас? – спросила она. – Прямо сейчас? Этой ночью? Как я буду спать, когда он здесь?
Посмотрев на Энтайла, она обиженно пожаловалась:
– Он все время следит за нами. Мы даже шевельнуться не можем. Теперь нельзя ни ванну принять, ни кусочка мяса съесть!
– Не нужно так драматизировать, – сказал Натан и, встав, направился к ней.
Они вышли в патио и начали спорить о чем-то. На таком расстоянии я не слышал их слов. Чуть позже они сообщили мне о результатах разговора. Фэй и Нат решили покинуть особняк и переехать в домик, арендованный Энтайлом, тот самый, в котором он жил вместе с Гвен. На мой взгляд, отличный вариант. Но что делать с девочками? В лачугу Натана не вместилось бы четверо людей, даже если учесть, что двое из них были детьми. Из его слов я понял, что там имелась только одна спальня и одна общая комната, в которой он по вечерам делал учебные задания. Плюс ванная и кухня.
Примерно в девять часов вечера они забрали девочек и увезли их с собой. Я не знал, куда они направились, в мотель или в дом Натана. Я остался один в пустом особняке, и мне предстояло провести в нем долгую ночь. Когда я сменил повседневную одежду на пижаму и приготовился лечь спать, меня охватило странное чувство. Ведь я разместился в кабинете Чарли, где он проводил много времени. Теперь он умер, и его жена уехала, забрав любовника и дочерей. Кроме меня, в доме не было ни души. Все прежние обитатели покинули особняк, хотя раньше упорно переносили здесь тяготы быта с момента постройки. А я кто такой? Мне стало стыдно. На самом деле я не был владельцем дома… его настоящим хозяином. Пусть по закону мне принадлежала половина здания, но сам я не считал ее своей. Таким же образом кто-то мог указать мне на кинотеатр или на автобусную станцию и сообщить, что я имею там долю собственности. Нечто похожее мне твердили с детских лет: будто я, американский гражданин, владею частью каждого моста, всех дамб и муниципальных строений.
Я мог бы неплохо жить в этом доме, но лишь короткий период времени. Он был уютным только потому, что здесь имелись все удобства и вкусная пища. Однако для обеспечения тепла мне следовало оплачивать половину счетов. Я должен был покупать себе продукты, как делал это, когда снимал комнату в Севилье. Никто не собирался жарить на углях сочное мясо и отдавать его мне за просто так.
Особняк покинули не только люди. Здесь, кроме выводка кур, больше не было живности. Куры теперь сами уходили по вечерам в свой сарайчик и спали там на насесте. Не было уток, коня и овец. И даже собаки. Трупы убитых животных увезли куда-то и, наверное, превратили в удобрения. Дом и окрестности стали безмолвными. Хотя время от времени я слышал, как перепела хлопали крыльями среди ветвей кипарисов. Они окликали друг друга звуками, похожими на клич подростков в Оклахоме, эх-хуху-ху-у. Прямо как крик Оки.
Позже, когда я лежал на кровати в темном пустом доме, прислушиваясь к жужжанию холодильника на кухне и щелканью настенных термостатов, меня настигло понимание. Фэй, девочки и животные покинули особняк, но кто-то был рядом со мной. Чарли все еще обитал в этом доме. Он жил здесь, как прежде, с того момента, как дом был построен. Я слышал жужжание его холодильника. И именно он, а не кто-то другой установил термостаты, заботясь об экономии тепла. Звуки, которые я слышал в ночи, исходили от предметов, принадлежавших ему. Он никогда не покидал это место. И я знал, что это не просто слова. Я чувствовал его присутствие точно так же, как раньше, когда он пребывал в физическом мире.
Я слышал, осязал и обонял его. Всю долгую ночь я лежал и чувствовал его присутствие. Он никуда не уходил ни на секунду. Чарли был вечен и неизменен.

(восемнадцать)

В семь часов утра меня разбудил телефонный звонок.
В трубке послышался голос Фэй.
– Черт с тобой, – сказала она. – Мы купим твою половину дома. Дадим тебе тысячу долларов наличными. – Остальную часть будем выплачивать в форме ежемесячных почтовых переводов по тридцать восемь долларов. Мы целую ночь сидели и высчитывали эти цифры.
– Но дело в том, что я хочу остаться здесь.
– Ты не можешь там оставаться, – ответила сестра. – Неужели до тебя еще не дошло, что все вещи в доме принадлежат или мне, или девочкам? Если мы захотим, то запретим тебе пользоваться холодильником и раковинами. Ты даже не сможешь дотронуться до полотенца в ванной. Не сможешь брать тарелки из шкафа над сушилкой. Бог мой! Ты не сможешь сидеть в кресле… И та кровать, на которой ты спал, тоже не твоя. Она не относится к дому, а является частью нашего имущества. Тебе принадлежит половина здания. Это стены, пол, потолок и окна, но не пепельницы и не простыни на кровати.
Как всегда, она начала сама себя заводить.
– Интересно, а как ты собираешься питаться? Могу поспорить, ты хотел пойти на кухню, открыть консервы и пакеты с едой. Но разве эти продукты твои? Нет! Они мои! И если ты съешь хотя бы кусочек, я подам на тебя в суд. Я отведу тебя в полицию и засажу в тюрьму!
Она была права. Поразительно, как я не понимал этого раньше.
– В твоих словах есть правда, – ответил я. – Мне нужно обзавестись своей мебелью.
– Наверное, я вызову грузчиков из Фэрфакса и вывезу из дома все, что там имеется, – заявила сестра.
– Хорошо, вывози.
Она застигла меня врасплох, и я не мог рассуждать разумно.
– Тупой идиот! – закричала Фэй. – Тебе останется пустой остов дома! Половина здания! Я буду получать доходы от завода и смогу оплачивать свои счета. А ты что будешь делать?
Она повесила трубку. Я оделся, причесал волосы, прошел на кухню и задумался о том, могу ли приготовить себе завтрак или нет. Что, если Фэй ворвется в дом вместе шерифом и поймает меня за едой? Они могли обвинить меня в краже продуктов. Немного испугавшись, я отказался от мысли о завтраке. Зачем мне было рисковать? Я сходил в курятник и подбросил в кормушку зерна. Каким пустым выглядел теперь птичник. Ни уточек, ни селезней. Пустое корыто и труба для подачи воды. Чарли так и не закончил дренажную систему. На полу в соломенном гнезде я нашел одно яйцо. На куче мусора лежал пакет с пищевыми добавками для крепости яиц. Почти пятьдесят фунтов. Побродив по участку, я заглянул в конюшню, которую тоже построил Чарли. На стене висело седло и сбруя для коня ценой не меньше трехсот долларов.
Вернувшись в дом, я сел на пол у камина и задумался. Мои размышления продолжались все утро. Наконец я решил, что мне нужно найти работу с такой оплатой, чтобы хватало и на счета за дом, и на налоги, и на страховку. И еще мне нужно было покупать еду, потому что я понял, что Фэй и Нат не дадут мне ни крошки хлеба. Я смутно надеялся, что мы вернемся к старой системе, когда я ухаживал за детьми и присматривал за хозяйством, но без грязной работы и мытья полов. Взамен они снабжали бы меня вкусной едой и необходимой одеждой. Но из этой затеи ничего хорошего не вышло.
В конце концов я подсчитал, что должен зарабатывать почти пятьсот долларов в месяц. На такие деньги можно было содержать мою часть дома, однако сумма не включала в себя затраты на ремонт помещений и вполне возможные вызовы «Скорой помощи». Тем не менее я мог бы оплачивать счета, покупать одежду и подержанную мебель.
Любой план нуждается в осуществлении. Поэтому я вышел на дорогу, добрался на попутной машине до станции Пойнт-Рейс и начал искать работу. Первым мне попался гараж за углом. Я встретился с администратором, рассказал ему, что не являюсь механиком, но зато обладаю научным мировоззрением и аналитическим складом ума. Он ответил, что не имеет свободных вакансий. Тогда я перешел улицу и отправился в супермаркет. Там для меня тоже ничего не нашлось, даже такой обычной работы, как перетаскивание ящиков и размещение товаров на полках. В большом хозяйственном магазине мне сказали, что им нужен работник с водительскими правами. После этого я пошел на почту и поговорил с почтовым клерком. Он сообщил мне, что к ним принимают только тех людей, которые сдали особый экзамен для федеральных гражданских служб. Я обошел еще два гаража, три заправочные станции и аптеку. В небольшом кафетерии мне предложили вакансию посудомойщика. В магазине одежды и публичной библиотеке ответили отказом. Хорошей работы не было. Я зашел в продовольственный магазин, склад какого-то торгового центра и, наконец, отправился в банк.
Чиновник в банке был очень доброжелателен. Узнав, что я брат Фэй, он предложил мне сесть в кресло, и мы обсудили мое положение. Я сказал ему, что нуждаюсь в работе с большим окладом и хочу получать не меньше полутысячи долларов. Мужчина объяснил мне, что я не заработаю таких денег в мелком бизнесе, особенно в этих краях. По его мнению, мне следовало наняться рабочим на крупное ранчо в Пойнте или на элеватор в Олеме. Сгодилась бы также работа в дорожном управлении Петалумы или на одном из маяков береговой спасательной службы. Кроме того, я мог бы стать водителем школьного автобуса. К сожалению, у меня не было прав, и этот вариант не годился. В конце лета меня охотно взяли бы на сельскохозяйственные работы, однако сейчас был только апрель.
Из всех предложенных вариантов мне больше всего подходил труд на ферме. Во-первых, я любил животных; во-вторых, умел ухаживать за ними. Поблагодарив мужчину, я на попутной машине добрался до Инвернес и прошелся по нескольким ранчо. Это заняло весь день. Мне предложили доить коров и сказали, что на большее здесь рассчитывать нечего. Я вспомнил о первоначальном замысле Чарли в отношении меня. Каким же он был мудрым и прозорливым!
Между прочим, дойка коров показалась мне очень интересной работой. Но за нее предлагали полтора доллара в час, а этого не хватало на оплату хозяйственных счетов. К тому же мне пришлось бы жить на ранчо, что полностью противоречило главной цели моих поисков работы. Поэтому я отказался от дойки коров. К вечеру, почувствовав усталость и разочарование, я на попутках добрался домой. К счастью, фермеры на одном из ранчо оказались настолько добрыми людьми, что накормили меня обедом. В противном случае я не съел бы ни крошки за весь день. Вернувшись домой в девять тридцать вечера, подавленный, усталый, безработный и голодный, я включил свет в гостиной и зажег огонь в камине. Конечно, дрова принадлежали Фэй и девочкам, но в помещении было очень холодно, поэтому я решился на осознанное воровство. Тем более что старые газеты, которые мы использовали для растопки, тоже не были моими, как и молочные пакеты, которые обычно сжигались в камине. Все мои вещи, привезенные из дома Хэмбро, находились в студии.
Вспомнив о миссис Хэмбро, я подумал, что кто-то в нашей группе мог бы подыскать мне работу с окладом в полтысячи долларов. Рискуя быть пойманным, я позвонил Клавдии Хэмбро. Хотя эта женщина симпатизировала мне, она сказала, что я не имею ни малейшего шанса на такой большой заработок. В сельской местности плата за труд была значительно ниже, чем в Сан-Франциско. И даже там пятьсот долларов в месяц это весьма высокий оклад.
В десять часов вечера, когда я грелся у камина, зазвонил телефон. В трубке послышался голос Фэй. Она звонила из мотеля.
– Я приезжала днем, но тебя не было, – сказала она. – Где ты шлялся?
– Да так…
– Ты собираешься использовать деньги, оставленные тебе на психиатрическую помощь?
– Я еще не думал об этом.
– Возможно, тебе стоит повидаться с доктором Эндрюсом. Он согласился провести с тобой сеанс психоанализа. Знаешь, почему ты не хочешь продавать свою часть дома? Я поговорила с ним, и он сказал, что ты идентифицируешь себя с Чарли и хочешь отомстить за его смерть. Ты считаешь нас ответственными за его самоубийство. Вот почему ты не желаешь продавать мне свою долю. Бог мой! Подумай о детях. Они жили в этом доме с тех пор, как он был построен. Мы построили его для них, а не для себя. Мой чокнутый покойный муж оставил мне завод, который ничего не стоит. Я едва свожу концы с концами. Мне нужен этот дом! Я никому его не отдам! Могу поспорить с тобой на доллар, что ты его никогда не получишь. И у тебя нет денег на оплату счетов. Неужели ты не понимаешь? Попробуй оплатить хотя бы счет за воду. Это всего лишь полсотни долларов.
Я промолчал.
– Думаю, нам нужно встретиться и обсудить наши дела, – продолжала Фэй. – Мы подъедем через пятнадцать минут.
Я собирался сказать ей, что ужасно устал и вот-вот пойду спать, однако в телефоне зазвучали короткие гудки. Она положила трубку. Ей даже в голову не пришло спросить, хочу ли я обсуждать с ней какие-то вопросы. Она всегда была такой. Ничто не могло изменить ее решений.
Впав в еще бо́льшую депрессию, я сидел и ждал, когда они приедут. В каком-то смысле Фэй была права. Дом принадлежал детям Чарли, и поскольку сестра не желала жить вместе со мной, девочки тоже не могли вернуться сюда, пока я оставался в особняке. Фэй считала его своим, и это в некоторой степени соответствовало истине. Он не был ее домом в том смысле, который она вкладывала в свои слова. Однако особняк принадлежал ей больше, чем кому-либо другому. Фактически этим домом владел Чарли, и он поделил его между мной и сестрой, желая, чтобы мы жили одной семьей. Чарли полагал, что раз мы с Фэй брат и сестра, то могли бы ужиться друг с другом. Что он думал о Энтайле, я не знаю. Возможно, Чарли не знал, что Гвен бросила Ната и их брак распался. Наверное, он надеялся, что отношения между Фэй и Натаном окажутся временной прихотью. Кстати, так думал не только он. Никто из местных жителей не верил, что их интрижка продлится долго. Если бы Чарли не застрелился, а простил бы Фэй, то ее связь с Энтайлом тут же бы оборвалась. Конечно жаль, что он не подумал о таком варианте. Одно его возвращение домой положило бы конец коварной измене, по крайней мере помешало бы их встречам и физической близости. С другой стороны, они могли бы придумать какие-то новые хитрости. Как бы там ни было, Чарли поступил по-своему. Он хотел наказать ее за проступок. И здесь я с ним вполне согласен. Она заслужила сурового возмездия. Но в конечном счете Фэй перехитрила мужа и заставила его покончить с собой. Он составил хорошее завещание и почти лишил ее состояния, однако у нее по-прежнему была жизнь, дети и половина дома. Плюс машина и молодой любовник. А от Чарли осталось только постоянное присутствие, которое я остро ощущал в доме уже вторые сутки.
Даже теперь, сидя у камина и размышляя над этой дилеммой, я чувствовал Чарли повсюду в доме, в той же мере, в какой он присутствовал здесь, будучи живым. Это присутствие было особенно сильным в студии, где он работал вечерами. Хотя я ощущал его и в столовой, где он ел, и в гостиной, где стояло кресло Чарли. Оно немного ослабевало в детских комнатах и в спальне девочек. В мастерской, где Фэй месила глину, присутствие Чарли вообще не ощущалось.
Конечно, жаль, что он не понял простой вещи: если бы ему удалось убить мою сестру, никто не стал бы от этого счастливым. Подумать только, какой эффект гибель матери произвела бы на детей? Их жизни были бы разбиты. А самого Чарли ждал бы новый сердечный приступ и смерть, если только он не планировал застрелиться после расправы над Фэй. Нат Энтайл уже потерял свою жену. Его короткий брак дал трещину и развалился. Смерть Фэй лишила бы его всего. Кто бы от этого выиграл?
Но самой большой глупостью Чарли было убийство животных. Оно потрясло меня больше всего. Я так и не понял логики его действий.
Он ненавидел Фэй, а не животных. Вряд ли Чарли считал их предателями, хотя собака быстро приучилась ластиться к Энтайлу, а не облаивать его как чужака. Но тогда, если следовать этой логике, он должен был убить и дочерей – Натан им тоже нравился. Возможно, Чарли хотел прикончить и меня. Я часто играл с его дочками…
Наверное, он так и планировал сделать. В любом случае овцы и утки относились к людям в равной степени пугливо. И если принять в расчет их ограниченный ум, они хранили ему верность и продолжали жить в сарае и птичнике, которые он построил.
Обдумав ситуацию, я решил, что Чарли не собирался убивать животных. Находясь в госпитале, он мечтал о возвращении домой. Но затем что-то изменилось, что-то изменилось в нем самом, и это повлекло за собой перемену участи для всех обитателей его дома. Он сделал то, чего не мог не сделать. Как бы там ни было, я чувствовал и чувствую теперь, что настоящие причины его поступка выходят за грань моего понимания. Для меня такой тип необразованного полуварварского ума остается непостижимым. Им двигали не выводы научной логики, а грубые инстинкты. Возможно, он отождествил себя с животными и начал путь самоубийства с их уничтожения. Похоже, он знал в глубине души, что не справится с Фэй, и поэтому убил себя, а не ее. Или он просто заменил одно намерение другим. Я думаю, он решил покончить с собой с того самого момента, когда купил оружие.
В этом случае он ни в чем не виноват. По крайней мере, большой вины на нем нет.
Интересно, как все запутывается, когда в события вовлечен человек с ненаучным складом ума, когда знанию и логике противопоставляются инстинкты. Вот почему поведение толпы непредсказуемо. Это научный факт.
Звук подъезжавшей машины прервал мои размышления, и я, поднявшись на ноги, направился к двери. Нужно было включить освещение на въездной дорожке, чтобы Фэй и Нат не врезались в крыльцо. К моему удивлению, из машины вышел только один человек. Это был Энтайл.
Моя сестра не приехала.
– Где Фэй? – спросил я.
– Кто-то должен был остаться с девочками, – ответил Натан.
Он вошел в дом и закрыл за собой дверь. Его логичное на первый взгляд объяснение не убедило меня. Интуиция подсказывала мне: сестра решила, что ноги ее не будет в этом доме, пока я нахожусь здесь. Эта догадка опечалила меня.
– Иногда двум мужчинам легче обсуждать дела без присутствия женщин, – сказал Натан.
– Ага, – согласился я.
Мы прошли в гостиную и сели в кресла лицом друг к другу. Глядя на Энтайла, я начал гадать, сколько ему лет. Интересно, он старше меня или моложе? Скорее всего возраст у нас был одинаковый. Но как мало он добился в своей жизни. Его семья распалась. Его связь с замужней женщиной довела до смерти невинного человека. Кроме того, как я слышал, он с трудом обеспечивал свое существование. Честно говоря, Нат превосходил меня только в одном – своей внешностью. Его округлое и приятное лицо обрамляли коротко подстриженные черные волосы. Несмотря на высокий рост, он не выглядел худым и костлявым. Фактически он напоминал мне игрока в теннис, спортсмена с длинными ногами и руками, но в хорошей физической форме. Еще мне импонировал его интеллект.
– Да, – сказал я. – Ситуация не из легких.
– Кто бы сомневался.
Мы посидели молча какое-то время. Нат закурил сигарету.
– Джек, ты ведешь себя как собака на сене, – сказал он. – Мы оба знаем, что ты не сможешь выкупить долю Фэй. И даже если тебе удастся заработать большие деньги, это будет единичный случай. Такой дом тебе не по карману. Его содержание требует огромных денег. Совершенно непрактичное строение. Лично я рад, что Фэй уехала отсюда. Слишком накладно платить за отопление. Я лучше уговорю ее продать особняк и переехать в более скромное место в какой-нибудь старый дом.
– Она собирается жить здесь, – возразил я Энтайлу.
– Да, ей нравится тут. Но если будет нужно, она откажется от дома. Я думаю, что такой момент наступит очень скоро. Вряд ли Фэй по силам содержать особняк, тем более что Чарли не оставил ей денег. В каком-то смысле речь идет не о банкротстве, а о поддержании социального статуса, к которому она привыкла.
Поднявшись с кресла, Энтайл зашагал по гостиной.
– Я понимаю тебя, Джек. В таком доме действительно хочется жить. Но для его содержания требуется большое состояние. Ты должен быть готов к ежемесячным выплатам огромных сумм. Относительно бедный человек может стать заложником дома и положить всю жизнь на оплату счетов и страховок. Лично я не хотел бы оказаться в таком положении. Надеюсь, что этого не произойдет.
Казалось, что он вел не диалог, а монолог и просто излагал вслух свои мысли.
– Вы с Фэй решили пожениться? – спросил я.
Натан кивнул:
– Только сначала мне нужно оформить развод с Гвен. Если мы с Фэй зарегистрируем брак в Мексике, нам не придется пережидать положенный срок траура.
– Чарли почти не оставил ей денег. Ты не собираешься переходить на полный рабочий день, чтобы содержать Фэй и девочек?
– Детей поддержит опекунский фонд. А Фэй хватит доходов от завода и ее собственности во Флориде. Во всяком случае, в долги она не влезет.
– Знаешь, Нат, я не хочу отказываться от своей доли. Мне нравится жить в этом доме.
– Не сходи с ума, – повернувшись ко мне, заявил Энтайл. – Бог мой, здесь три ванные и четыре спальные комнаты. Неужели ты хочешь жить один в огромном особняке? Его строили для семьи в пять-шесть человек. Тебе сгодится комната в каком-нибудь меблированном доме.
Я не знал, что ответить.
– Ты здесь спятишь, – продолжил Натан. – Все время один и один. Когда Чарли попал в госпиталь, Фэй едва не свихнулась от одиночества. А ведь с ней были девочки.
– И ты, – добавил я.
Он не стал комментировать мое замечание.
– Видишь ли, Натан, я должен остаться здесь.
– Почему?
– Потому что это мой долг.
– Долг? Перед кем?
– Перед ним, – не подумав, ответил я.
Слова сами вырвались изо рта, и он без труда догадался, о ком я говорил.
– Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя обязанным Чарли? За то, что он оставил тебе половину дома? И поэтому ты вынужден жить здесь?
– Не совсем так.
Я не хотел говорить ему о своем тайном знании. О том, что Чарли по-прежнему жил в особняке.
– Джек, на самом деле не важно, долг это или не долг. Ты не можешь оплачивать счета. У тебя просто нет выбора. Ты должен отказаться от своей половины дома. Есть только два варианта: либо ты продашь ее и получишь какие-то деньги, либо все потеряешь и влезешь в долги. Приняв от нас тысячу долларов, ты прекрасно устроишься в городе. Мы будем посылать тебе ежемесячные переводы. Ты снимешь комнату, купишь стильную одежду, будешь питаться в хороших ресторанах. Прогулки по вечерам! Веселье с друзьями! Разве это плохо? И еще ты можешь использовать деньги, оставленные тебе для психиатрического лечения. Пройдешь курс терапии, станешь здоровым и умным парнем. Оцени перспективы!
Фразу «Оцени перспективы!» он позаимствовал у моей сестры. Интересно наблюдать, как словарный запас одного человека передается другим. Каждый, кто общался с Фэй, в конечном счете начинал повторять «Бог мой!» и «за всю свою жизнь». Не говоря уже о ругани.
– Мне не хочется покидать этот дом, – ответил я.
И тут мне вспомнилось нечто, о чем я едва не забыл.
Смешно сказать, но Нат Энтайл вообще не знал об этом. И даже если бы знал, то не смог бы принять как весомый довод. В конце апреля наступал конец света. Глупо было заботиться о том, что случится дальше. Мне требовалось продержаться здесь около месяца, не вечность, а определенное количество дней. И потом никто уже не будет приставать ко мне с разговорами о счетах за электричество и на содержание дома.

Я сказал Натану, что еще не принял окончательного решения. Мне действительно нужно было обдумать его. Энтайл уехал, а я просидел в гостиной почти всю ночь, размышляя над ситуацией.
Наконец, около четырех часов утра, решение сложилось окончательно. Я ушел в студию, лег в кровать и заснул. Этот сон был нужен мне. Он освежил мой разум и наполнил меня новыми силами. Проснувшись в восемь часов, я принял душ, побрился, оделся, съел хлопья с сорокапроцентным содержанием отрубей, затем полакомился тостом и джемом. Все это стоило недорого. Выйдя на дорогу, я поймал попутку и добрался до Инвернес-Вай. Там находилось одно заведение, в котором мне могли бы предложить чудесную работу. Я имею в виду ветеринарную лечебницу – не ту, где лечат больных собак и кошек, как в городе, а ту, где оказывают помощь овцам, лошадям и крупному рогатому скоту. Это была ветлечебница для сельской местности. И поскольку я однажды работал в подобном месте, мне казалось, что у меня имелись неплохие шансы на трудоустройство.
Однако после беседы с ветеринаром я понял, что лечебница была семейным бизнесом. Персонал состоял из доктора, его жены, отца и десятилетнего сына. Мальчик кормил и поил животных, а также ухаживал за ними. Именно на эту работу я и хотел устроиться. Мне пришлось возвращаться обратно в Дрейкз-Лендинг. Видит Бог, я старался использовать каждую возможность.
Придя домой в двенадцать тридцать, я позвонил Энтайлу. Трубку подняла Фэй. Очевидно, Нат был на работе или что-то делал по дому.
– Решение принято, – сказал я сестре.
– Бог мой! – ответила она.
– Я отдам тебе свою половину дома за тысячу долларов и ежемесячные выплаты. Но ты должна позволить мне пожить здесь весь апрель. И еще разреши мне использовать мебель, еду и удобства…
– Ладно, договорились, – сказала Фэй. – Только слушай, ослиная задница! Даже пальцем не притрагивайся к стейкам в холодильнике. Ни к ребрышкам, ни к филе, ни к нью-йоркским вырезкам. Они, между прочим, стоят по сорок долларов за штуку.
– Хорошо. Стейки не трону. Но все остальные продукты, которые я найду, будут считаться моими. И я хочу получить тысячу долларов сейчас. Максимум через день или два. Кроме того, давай договоримся так, что я не буду платить по счетам за этот месяц.
– Хрен с тобой. Джек! Нам нужны вещи. Детские, мои миллионы вещей. Я не хочу перевозить их туда и обратно. Зачем тебе торчать там целый месяц? Может, ты уберешься куда-нибудь? Поживешь у этих чокнутых Хэмбро или уедешь в Сан-Франциско?
Ах, сестра, сестра! Даже согласившись с моими условиями, она пыталась выгнать меня из дома. Я понял, что по-хорошему нам с ней не договориться.
– Передай Натану, что я готов отдать вам свою долю. При условии, если вы разрешите мне пожить здесь в течение месяца. Детали сделки я буду обговаривать с Энтайлом. Ты слишком ненаучная особа.
Обменявшись еще парой фраз, мы попрощались, и я положил трубку телефона. Пусть бумаги пока не были подписаны, но я считал, что мы заключили обоюдный договор. Дом был моим до конца апреля или, точнее, до двадцать третьего числа.

(девятнадцать)

В девять часов утра Энтайл встретился с адвокатом и вместе с ним направился по коридору сан-рафаэльского суда к массивной двери третьего зала. Здесь их ожидал свидетель, дородный учитель географии, который был общим знакомым Натана и Гвен. Поприветствовав друг друга, они покинули здание и направились в кафе через дорогу. Там адвокат рассказал им, что́ он планирует сделать во время заседания. Нат и свидетель никогда до этого момента не бывали в суде.
– Вам не о чем тревожиться, – сказал адвокат. – Вы встанете на помост, и я задам вам несколько вопросов.
Все время отвечайте словом «да». Например, я спрошу вас, правда ли, что вы женились 10 октября 1958 года? Вы ответите «да». Затем я спрошу, правда ли, что в последнее время вы жили в Марин-Каунти? Или такой вопрос: правда ли, что ваша жена обращалась с вами грубо, что заставляло вас испытывать чувство острого унижения в присутствии других людей? И правда ли, что подобное поведение причиняло вам психические и физические страдания, мешало работать и жить, в связи с чем вы уже не могли выполнять взятые вами обязательства так, чтобы сохранить свое достоинство?
Адвокат говорил очень быстро и все время размахивал правой ладонью. Энтайл заметил, что его руки, совершенно лишенные волос, были неестественно белыми и гладкими, с маникюром на ногтях. Судя по этим почти женским рукам, адвокат никогда не занимался физической работой.
– А мне что делать? – спросил свидетель.
– Вы выйдете на помост после мистера Энтайла. Вас попросят говорить суду правду и только правду. Вы дадите клятву. Затем я спрошу вас, правда ли то, что вы живете в Аламеде свыше трех месяцев и свыше года в штате Калифорния? Вы ответите мне «да». Тогда я спрошу вас, правда ли то, что в вашем присутствии ответчица, миссис Энтайл, обращалась с мистером Энтайлом в грубой манере, которая влекла за собой намеренное оскорбление его достоинства? И правда ли то, что вы видели, как он после этого замыкался в себе, страдал от физической и моральной обиды, а впоследствии даже обращался к врачу? Вы ответите мне «да» и добавите, что раньше никогда не видели мистера Энтайла настолько подавленным и униженным…
Адвокат сделал резкий жест рукой.
– Что с той поры он постоянно выглядел нездоровым и явно страдал от оскорблений, нанесенных ему миссис Энтайл.
Посмотрев на своих подопечных, он строго добавил:
– Поймите, мы должны делать упор на плохом поведении миссис Энтайл. Причем вам недостаточно заявлять, что она вела себя с вами плохо, например, все время спала, ворчала и тому подобное. Нет, суд должен поверить, что вы действительно страдали и вследствие этого в вашем здоровье проявились те или иные изменения.
– Изменения в худшую сторону, – подсказал свидетель.
– Да, – подтвердил адвокат. – Изменения в худшую сторону.
Он посмотрел на Натана и резко взмахнул рукой:
– Я собираюсь задать вам следующие вопросы. Верно ли то, что вы всеми силами старались улучшить отношения с миссис Энтайл и тем самым пытались спасти ваш распадавшийся брак? Верно ли, что она демонстрировала вам абсолютное пренебрежение к семейному счастью и вашему здоровью? Вы ответите «да» и добавите, что она часто покидала дом на довольно долгие периоды времени, не желала информировать вас о своем времяпрепровождении, то есть, мягко говоря, не вела себя как верная жена.
Потягивая кофе, Нат думал о том, что его ожидало ужасное испытание. Он сомневался, что сможет пройти через это судилище.
– Не волнуйтесь, – сказал адвокат и похлопал Энтайла по плечу. – Это просто ритуал. Вы встаете, произносите нужные слова и получаете то, что хотите. Я имею в виду документ о разводе. Если вам будет трудно говорить, просто отвечайте «да». Просто отвечайте утвердительно на все мои вопросы, и мы покончим с этим делом за двадцать минут.
Он посмотрел на часы.
– Нам пора возвращаться. Я не знаю этого судью, но заседания начинаются ровно в девять тридцать.
Адвокат был из Аламеды. Полгода назад он представлял интересы Ната и Лен в имущественном споре с соседями. Его напористость понравилась Натану. Он без труда уладил дело в их пользу.
Они вернулись к зданию суда. Поднимаясь по ступеням, свидетель и адвокат обсуждали какие-то вопросы, связанные со штрафными санкциями в бракоразводных процессах. Нат не слушал их. Его взгляд скользнул по старику, сидевшему на лавке, с тростью на коленях, затем по толпе горожан на пыльном тротуаре. День был ясным и теплым. В воздухе пахло первыми цветами. Вокруг здания суда сооружались ремонтные леса. Рабочие в спецовках поднимали лестницы. Очевидно, здание готовили к косметическому ремонту. Входя в вестибюль, им пришлось пригнуться под провисшими веревками.
У двери в третий зал для заседаний Нат спросил у адвоката:
– Я успею сходить в туалет?
– Если только поспешите, – ответил тот.
Вбежав в мужской туалет (довольно чистый для подобного места), Энтайл проглотил транквилизатор, который дала ему Фэй. Он торопливо вернулся в зал и обнаружил, что адвокат и свидетель стоят возле двери. Адвокат подхватил Натана под руку и хмуро вывел его в коридор.
– Я поговорил с судебным приставом, – сказал он шепотом. – Этот судья не позволяет адвокатам вести дела за своих клиентов.
– То есть? – спросил Энтайл.
– То есть я не смогу задавать вам вопросы. Когда вы выйдете к трибуне, вам придется отвечать на свой страх и риск.
– А вы можете подсказывать нам ответы? – спросил свидетель.
– Нет. Вам придется излагать свои показания самостоятельно.
Адвокат потащил их обратно к залу.
– К счастью, мы будем не первыми. Послушайте, как разбираются другие дела и извлеките из этого то, что посчитаете полезным.
Он открыл дверь, пропуская Натана и свидетеля. Сев на деревянную скамью, словно в церкви, они начали слушать свидетельские показания женщины средних лет. Та рассказала жуткий случай о том, как на вечеринке с барбекю в Сан-Ансельмо мистер Джордж Хизерс или Физерс облил кофе миссис Физерс и вместо извинений в присутствии десятка гостей обозвал ее дурой и никудышной матерью. Когда свидетельница замолчала, судья, седой и полный мужчина шестидесяти лет, облаченный в выцветшую мантию, с гримасой отвращения спросил:
– Как это повлияло на истицу? Поступок мужа отразился на ее здоровье?
– Еще бы! – ответила свидетельница. – Я никогда не видела ее такой несчастной. Она сказала, что больше не намерена терпеть рядом с собой мужчину, который обращается с ней подобным образом. Он превратил ее в посмешище в глазах других людей.
Дело подошло к концу. За ним последовало следующее похожее по сути, но с новыми фигурантами.
– Это крутой судья, – прошептал Натану адвокат. – Он может создать большие проблемы и настоять на разделе имущества.
Нат почти не слышал его. Транквилизатор начал действовать. Он смотрел из окна на лужайку, на витрины больших магазинов и машины, которые проезжали по улице.
– Обязательно скажите судье, что собираетесь обратиться к доктору, – продолжил адвокат. – Пожалуйтесь, что жена превратила вас в больного человека. Скажите, что недавно она уехала с каким-то мужчиной и отсутствовала целую неделю.
Энтайл молча кивнул.
К трибуне вышла молодая темноволосая женщина. Она начала тихо рассказывать, как муж избивал и оскорблял ее.
«Гвен не била меня, – подумал Нат. – Но она привела того дурня, которого я увидел на кухне, когда приехал домой».
Мне нужно сказать судье, что она пьянствовала с другими мужчинами. Да! И когда я спрашивал ее, кто они такие и что делают в моем доме, она оскорбляла меня бранными словами.
Адвокат повернулся к свидетелю и торопливо зашептал:
– Внимательно выслушайте все, что скажет мистер Энтайл. Это даст вам нужные ориентиры для вашей речи.
– Хорошо, – ответил свидетель.
– Она оскорбляла меня и заставляла страдать, – фантазировал Натан. – Я начал терять вес и принимать транквилизаторы. Лежа ночами без сна в холодной постели, я думал о том, как заработать деньги, а она пропивала их и ничего не говорила мне об этом. Когда Гвен в первый раз не ночевала дома, я обзвонил всех знакомых, но это лишь дало им понять, что мне не было известно, где и с кем моя жена проводит время. Она снимала с моих кредитных карточек большие суммы якобы за услуги заправочных станций. Она била меня, расцарапала лицо, обзывала плохими словами в присутствии других людей. Гвен всегда говорила, что ей больше нравится компания ее друзей-алкоголиков, а меня она совсем не уважала.
Энтайл повторял в уме эти фразы снова и снова.
Чуть позже он подошел к трибуне и повернулся лицом к почти пустому залу. На заседании присутствовало лишь несколько людей. Левее и ниже помоста стоял его адвокат. Он держал в руках стопку бумаг и что-то быстро говорил судье. Свидетель тихо сидел в первом кресле боковой кабины.
– Ваше имя Натан Рубен Энтайл? – спросил окружной прокурор.
– Да, – ответил Нат.
– Вы живете в Пойнт-Рейс в Марин-Каунти?
– Да.
– Правда ли, что вы жили в Калифорнии больше года и свыше трех месяцев в Марин-Каунти? Правда ли, что вы являетесь истцом верховного суда Марин-Каунти в деле о разводе с миссис Энтайл? Правда ли, что брак между вами и миссис Энтайл был прекращен 10 марта 1959 года и что с той поры вы больше не проживали вместе?
После каждого вопроса Нат кивал и отвечал «да».
– Вы можете назвать суду причины, по которым хотите развестись с миссис Энтайл? – спросил окружной прокурор.
Адвокат сделал шаг назад. В зале было шумно. Другие адвокаты шепотом консультировали своих клиентов, а двое мужчин в пятом ряду лениво переговаривались друг с другом. Нат начал говорить.
– Причин, ваша честь, несколько…
Он замолчал, почувствовав усталость и слабость. Действие таблетки принесло ощущение тяжести.
– Ее никогда не было дома, – сказал Энтайл. – Она всегда где-то шлялась и возвращалась только под утро. Когда я спрашивал, где она была, жена обзывала меня и кричала, что это не мое дело. Но она никогда не скрывала, что предпочитает мне компанию своих друзей-алкоголиков.
Он снова запнулся. Что еще сказать? Как продолжить?
Его взгляд тянулся к лужайке за окном, к зеленой траве, освещенной солнцем. Ему ужасно хотелось спать. Глаза едва не закрывались сами. Голос отказывался плести слова. Чтобы оформить их в членораздельную речь, Натану приходилось прилагать усилия.
– Казалось, что в ней осталось лишь презрение ко мне, – продолжил он. – Я ни в чем не мог положиться на нее. Она делала все по-своему и вела себя как незамужняя женщина. Наш брак ее не интересовал. Из-за переживаний и депрессии я заболел. Мне с трудом удавалось заработать на жизнь. В конечном счете я был вынужден обратиться к врачу.
Он испуганно замолчал, но, к счастью, вспомнил заготовленное имя.
– К доктору Роберту Эндрюсу из Сан-Франциско.
– Какой природы была эта болезнь? – спросил судья.
– Она называется психоневротическим недугом, – ответил Натан.
Он вопросительно посмотрел на судью, но тот не стал комментировать его ответ. Нат снова вернулся к рассказу.
– Я вдруг обнаружил, что не могу сосредоточиться на работе. Друзья и знакомые стали замечать перемены в моем поведении. Нервный срыв длился долго. Однажды я даже заплакал. Жена стояла на крыльце и выкрикивала мне оскорбления. Их услышал священник. Он попытался вразумить ее, но она прогнала его и послала к черту.
Это был тот день, когда Гвен перевозила вещи. Кто-то из соседей понял, что случилось непоправимое и что их брак находился на грани развала. Эти люди попросили доктора Себастьяна примирить Энтайлов, и старый священник приехал к ним на своем «Хадсоне» марки 1949 года. Гвен стояла на крыльце со стопкой белья в руках и кричала Нату, что он бесстыжий ублюдок и что она отдала бы дьяволу душу, лишь бы его забрали в ад. Священник выслушал ее тираду и без слов уехал прочь. Очевидно, он решил не вмешиваться в их дела или просто понял, что уже слишком поздно и ничего хорошего не выйдет. Наверное, слова Гвен раскрыли ему истинную ситуацию и он побоялся взваливать на себя нелегкое бремя. Себастьян действительно был стар и очень слаб.
Энтайл с тоской смотрел на зеленую лужайку и улицу, освещенную солнцем, на магазины и прохожих. Он вспоминал недавнее прошлое. Когда Гвен собрала вещи, Нат отвез ее к родным в Сакраменто. Он даже отдал ей фотографии, которые носил в своем бумажнике.
Зал затих, ожидая продолжения истории. Всем хотелось услышать, какие дополнительные доводы он приведет в обвинительной речи.
– Это было невыносимо. Она все время сравнивала меня с другими мужчинами и утверждала, что я им в подметки не гожусь. Возвращаясь с работы, я находил перед домом чужие машины, а в гостиной незнакомых мне людей. Когда я спрашивал ее, кто они такие, жена начинала кричать и обзывала меня словами, от которых даже у ее дружков краснели лица. Если некоторые из них пытались уйти, она заставляла их остаться.
«Как странно, – думал он. – Я стою у судейской трибуны и лгу, как никогда в жизни».
– Иногда она в ярости ломала предметы, которые имели для меня ценность.
Собирая вещи, Гвен нашла в шкафу гипсового кота, которого они выиграли в парке аттракционов. Она взяла его в руки и начала думать, в какую сумку уложить. Натан сказал, что это был его приз. Тогда она швырнула гипсового котика в него, и тот, ударившись о стену рядом с ним, разлетелся на мелкие части.
– Эти приступы необоснованной злобы случались с ней довольно часто, и в такие моменты она не могла контролировать себя.
Адвокат закивал ему; как показалось Нату, несколько нетерпеливо. Энтайл понял, что сказал достаточно, и спустился с помоста. Его место занял свидетель. Нат сел на боковую скамью и стал слушать речь учителя. Свидетель лгал, что он часто заходил в дом Энтайлов и находил Натана одного. Когда же там бывала миссис Энтайл, он слышал много оскорблений и необоснованных упреков, которые она выкрикивала в адрес супруга.
Судья подписал какой-то документ, затем обменялся парой фраз с адвокатом, после чего тот поманил своих подопечных и вывел их из зала в коридор.
– Он принял иск? – спросил Энтайл.
– Конечно, – ответил адвокат. – Теперь мы спустимся в секретариат и получим копию предварительного постановления.
По пути свидетель посмотрел на Энтайла и тихо сказал:
– Знаешь, Нат, твоя Гвен самая добрая и благонравная женщина, которую я когда-либо знал. Мне было очень стыдно говорить о ее «необоснованных упреках в твой адрес». Я никогда не слышал, чтобы она кричала на тебя или поднимала голос.
Адвокат захихикал. Натан промолчал. Покончив с юридическими дрязгами, он чувствовал огромное облегчение. Они вошли в секретариат – большой и ярко освещенный офис, где за столами в маленьких кабинках работали около полусотни чиновников. У стеклянной перегородки, пересекавшей переднюю часть зала, несколько клерков обслуживали посетителей.
– Вот и все, Натан, – сказал свидетель, когда адвокат получил документы. – Теперь ты вольная птица.
«Была ли в моих словах хотя бы доля правды, – подумал Энтайл. – Хотя бы крупица истины? Была, но сильно искаженная. Однако, когда одна ложь сплелась с другой, все сложилось. Я не был уверен, что получится. Просто говорил и говорил… Лишь бы обвинения достигли цели».
– Это похоже на московские суды, – произнес он вслух. – Можно обвинить кого угодно в чем угодно.
Адвокат опять захихикал. Свидетель подмигнул ему, как подонок подонку. Но Энтайл чувствовал себя неплохо… Только очень устал. Хорошо, что все уже закончилось. Как школьный спектакль. И та же публика, говорившая в зале.
– Хорошо, что все уже закончилось, – сказал он адвокату.
– О парни, – ответил адвокат, когда они покинули секретариат. – Судья был крут и строг. Не дал мне вести дело. Наверное, у него сегодня жидкий стул и ему кажется, что весь мир готов выплеснуться через его толстую задницу.
Выйдя на солнечный свет, они пожали друг другу руки и расстались. Каждый зашагал к своей машине. Стрелки часов показывали десять сорок. С тех пор как суд начал заседание, прошел лишь час и десять минут.
«Я разведен, – подумал Натан. – Все сделано. Теперь пусть страдают другие. – Добравшись до машины, он сел за руль и откинулся на спинку водительского кресла. – Странная история! Гвен уехала из дома только после того, как мы расстались. Я должен чувствовать стыд. Но его нет! Я стоял у судейской трибуны и вываливал кучу лжи. Какую-то нелепую путаницу слов и печальных вздохов. И мне ни капельки не стыдно!»
Его облегчение заслоняло собой и вину, и стыд. «Черт возьми! Как я рад, что все позади. – Внезапно он почувствовал сомнение. – Неужели действительно все закончилось? Значит, я больше не женат? А что случится с Гвен? Нет, это неправильно! Куда меня несет? Почему закон позволяет подобные вещи? Невероятно! Я холостой мужчина! Но ведь ненадолго».
Он с тоской посмотрел в окно машины. Какое-то жуткое отчаяние поднималось в нем и сочилось из него, как из порванного шланга. «Будь я проклят, – подумал он. – Что со мной происходит? Это просто невозможно. Чудовищно! Вся моя жизнь коту под хвост! Конец моим планам и желаниям. Неужели теперь Фэй превратит меня в раба? Как я попал в такую ситуацию?»
Глядя на прохожих, Нат удивлялся тому, что случилось. «Я впустил в свою жизнь что-то липкое и ужасное, – думал он. – Словно с неба упала паутина. Это Фэй все подстроила. Но и я хорош, даже пальцем не пошевелил, чтобы вернуть себе самостоятельность. Однако теперь я очнулся! Кошмар прошлых месяцев закончился. Она отняла у меня семью. Я разбит и опустошен. Сон прошел, но что теперь делать? Слишком поздно что-то менять. Все страшное уже случилось. Встряска от судебного процесса заставила меня увидеть правду. Моя история – это смесь лжи и крупиц правды. Они так перепутались, что я не вижу ни начала, ни конца».
Вставив ключ в замок зажигания, он выехал на дорогу. Вскоре Сан-Рафаэль исчез за холмами, и Нат свернул на развилке к станции Пойнт-Рейс.

Подъехав к дому, он увидел Фэй во дворе. Она нашла ведро с рассадой гладиолусов и тюльпанов. Гвен привезла их из города, но не успела посадить. Теперь ими занималась другая женщина. На Фэй были поношенные джинсы, хлопчатобумажная рубашка и сандалии. Она ковыряла землю лопаткой и рассаживала цветочные луковицы вдоль аллеи. Девочек не было видно.
Когда Нат открыл ворота, Фэй повернулась к нему и приподняла голову. Увидев хмурое выражение на его лице, она спросила:
– Тебе отказали?
– Нет, я получил развод.
Отбросив лопатку, она вскочила на ноги.
– Ты весь измучен. Ты такой бледный. Я представляю, какое это было испытание.
– Я не знаю, что делать, – ответил он.
Нат не хотел произносить эту фразу, но она сама сорвалась с губ.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Фэй, обняв его сильными руками.
Как только он почувствовал ее руки, ее силу и поддержку, ему стало легче.
– Обними меня покрепче, – сказал он.
– А я что делаю, ослиная задница? – прошептала она ему в ухо.
– Мое положение, – пожаловался он. – Это просто какой-то ужас!
Энтайл отметил, что Фэй почти закончила работу.
В ведре оставалось лишь несколько луковиц.
– Ты втянула меня в судебные разбирательства. Ты поработила меня!
– С чего ты взял?
– Мой брак рухнул. Я разведенный мужчина…
– Бедненький. Не бойся. Ты со мной.
Она еще крепче сжала свои объятия.
– Значит, тебе дали развод? Суд утвердил это решение?
– Да, я получил предварительное постановление. Позже нам придется выслать еще кое-какие документы. Адвокат обещал, что все будет сделано как надо. Он постарается.
– Итак, ты разведен!
– Не совсем. Нам с Гвен как бы дали время одуматься.
Но через год постановление вступит в законную силу.
– А процесс был трудным для тебя?
– Еще бы, – ответил Натан. – Судья не позволил адвокату выступать вместо меня. Мне пришлось самому излагать суть иска.
Он начал рассказывать ей о своих переживаниях о том, как проходил процесс. Но на лице Фэй застыло равнодушное выражение. Она не слушала его. Когда Нат замолчал, она зашептала ему в ухо:
– Я совсем забыла сказать тебе. Девочки пекут печенье. И знаешь, для кого? Для тебя! Сегодня у нас праздник. Мы зажжем одну свечу. Отметим твой первый развод. Представляешь? Они начали спорить о сахарной глазури, но я сказала, что им лучше подождать твоего возвращения. Ведь это ты должен решать все домашние споры – быть глазури или нет, хочешь ты ее или не хочешь.
– Я вообще ничего не хочу, – ответил Натан. – Устал как черт!
– Лично я не пошла бы на суд даже под страхом смертной казни. Меня ты туда не затащишь.
Выпустив его из объятий, Фэй направилась к дому.
– Девочки очень волновались за тебя, – сказала она. – Боялись, что с тобой случится что-нибудь плохое.
– Фэй, выслушай меня!
Она остановилась, лениво повернулась к нему и вопросительно приподняла брови. В ней не чувствовалось никакого напряжения. Он вернулся с вестью о разводе, Фэй немного порадовалась успешному продвижению своих планов, и затем ее интерес угас. Ей было плевать на то, что он говорил.
– Черт возьми! – вспылил Нат. – Ты меня никогда не слушаешь! Мои дела тебе не интересны. Кого волнует, что я там пережил?! Ты даже не дала мне выговориться! Ну и пусть! Я выхожу из игры. Конец этому кошмару!
– Что ты сказал? – спросила она дрогнувшим голосом.
– Я помогал тебе сколько мог. Но твое отношение ко мне не изменилось. Это просто невыносимо! Когда я вышел из зала суда, мне стало ясно, что мы с тобой не пара!
– Бог мой! – прошептала Фэй.
Какое-то время они стояли и молча смотрели друг на друга. Затем она присела на корточки и смахнула комочек грязи с сандалии. Нат никогда не видел ее такой удрученной.
– Как, помогла таблетка? – наконец спросила она.
– Нормально, – ответил Энтайл.
– Ты принял ее при входе в зал? Я рада, что дала тебе транквилизатор. Они хорошо поддерживают, особенно в тяжелых ситуациях.
Овладев собой, она поднялась с корточек и посмотрела ему в глаза.
– Я не понимаю, как ты можешь бросать меня в такое время. Что с тобой, милый? Эти две последние недели ты находился в постоянном стрессе. Но мы прошли через все испытания. Твоя поездка в суд и полученный развод ставят точку на наших неприятностях.
Теперь она проявляла чуткость и внимательность. Взяв Натана под руку, Фэй повела его к дому.
– Ты что-нибудь ел?
– Нет.
Энтайл отдернул руку, отказываясь от ее помощи.
– Ты злишься на меня? – спросила она. – Снова ты испытываешь ко мне враждебность?
– Совершенно верно, – со злостью ответил он.
– Я знала, что она всегда была спрятана в твоем подсознании. Доктор Эндрюс говорит, что такие эмоции лучше выпускать наружу. Их нельзя сдерживать.
Фэй говорила спокойно, без гнева, как будто уступала ему.
– Я не виню тебя за это, – склонив голову набок, продолжала она.
Ее руки были сложены за спиной. Она стояла в шаге от него. Капельки блестели у нее на лбу. Нат видел, как они появлялись и, испаряясь, исчезали. Он видел, как пульсировали ее вены.
– Давай обсудим ситуацию.
Вместо того чтобы обидеться, Фэй вела себя спокойно и рассудительно.
– Такое серьезное решение нельзя принимать сгоряча. Иди в дом. Я покормлю тебя, ты отдохнешь, а затем, если посчитаешь нужным, мы с девочками уедем отсюда. Это же твой дом. Бог мой! Конечно, мы не можем оставаться здесь, если ты думаешь обо мне подобным образом. Мы переедем в мотель. Не волнуйся, я не доставлю тебе проблем.
Он промолчал.
– Хотя, прервав наши отношения, ты вообще ничего не получишь. Я признаю, что в моем характере есть черты, которые нужно менять. Но, милый мой, ведь я и езжу для этого к доктору Эндрюсу. Разве ты не понимаешь? И если тебе не нравится что-то во мне, просто скажи. Я учту твои пожелания и постараюсь исправиться. Попробуй встать на мое место. Покажи мне, в каком направлении двигаться. Неужели ты думаешь, что я стала бы уважать мужчину, которого нужно все время пинать и толкать?
– Отпусти меня, – взмолился Нат.
– Я думаю, ты достаточно смел, чтобы уйти самостоятельно.
– Возможно, ты права.
Он повернулся и побрел назад к воротам. Фэй догнала его и удержала за руку.
– Я обещала девочкам, что мы отвезем их сегодня в Парк чудес.
Он не поверил своим ушам.
– О чем ты говоришь? Какой еще, к черту, Парк чудес?
– В Окленде, – с невозмутимым спокойствием ответила Фэй. – Они услышали о нем в передаче «С широкими глазами». Девочки хотят посмотреть на замок короля Фадли. Я сказала им, что, когда ты вернешься, мы обязательно съездим туда.
– Впервые слышу об этом. Ты мне ничего не говорила…
– Я просто не хотела отвлекать тебя перед поездкой в суд.
– Черт с тобой, – сказал он. – Распоряжайся мной как рабом. Рви меня на части.
– Это займет только пару часов. Окленд в часе езды отсюда.
– Значит, за два часа не управимся.
– Ты никогда не нарушал обещаний, данных детям. Даже если ты собираешься уйти и бросить нас на произвол судьбы, тебе, наверное, захочется оставить о себе приятные воспоминания. Неужели ты согласишься, чтобы их последним впечатлением о тебе стал отказ от поездки в парк развлечений?
– Не важно, каким будет их последнее впечатление обо мне. Ты все равно навяжешь им свое мнение, и я буду выглядеть слабым и противным…
– Тише, – прошептала Фэй. – Они могут услышать.
Девочки выбежали на крыльцо. В их руках были тарелки с горками печенья.
– Смотри! – крикнула Бонни.
Дети счастливо улыбались ему.
– Это чудо, – ответил он.
– Видишь? – сказала Фэй. – Они любят тебя. Неужели ты не выполнишь их просьбу? Неужели уйдешь и заставишь их плакать?
Девочки не обращали внимания на разговоры взрослых. Они весело кричали:
– Скажи, ты какие печенья хочешь? Простые или глазированные? Мамочка велела нам дождаться тебя и спросить.
Энтайл улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:
– А вы хотите съездить в Парк чудес?
Раздался радостный визг. Девочки вприпрыжку побежали к нему. Печенье посыпалось вниз по ступеням. О нем уже забыли.
– Хорошо, – сказал Натан, повернувшись к Фэй. – Мы съездим в парк. Только пусть они оденутся.
Она стояла и смотрела на него. На ее лице появилась странная улыбка.
– Подожди нас минуту, – сказала Фэй.
Она похлопала в ладоши и крикнула девочкам:
– Бегите и наденьте плащи!
Дети с визгом помчались в дом. Нат направился к машине и, хмурясь, сел за руль. Фэй осталась ждать девочек.
Она взяла с подоконника пачку сигарет, закурила и воткнула в землю еще несколько луковиц гладиолусов. «Господи, – подумал Энтайл, – как же меня все достало!»

Крики детей еще больше усилили его усталость. Эти маленькие крикуны были везде. Они вопили и смеялись, носились туда и сюда среди скопища ярко окрашенных домиков, которые власти Окленда назвали Парком чудес. Натан неудачно припарковал машину, поскольку не знал, где находится главный вход. Пешая прогулка утомила его и вызвала новый приступ раздражения.
Бонни и Элси скатились вниз по скользкому желобу, помахали им с Фэй руками и торопливо присоединились к очереди других детей, которые поднимались по лестнице, ведущей наверх.
– Как здесь красиво, – воскликнула Фэй.
В центре Парка чудес на большой поляне ряженые гномы поили молоком из бутылок маленьких овечек Малыша Бо-Пипа. Пожилая администраторша, чей голос был усилен репродукторами, посоветовала детям поспешить туда и посмотреть на это зрелище.
– Ну разве не смешно? – сказала Фэй. – Мы ехали час из провинции в город, и теперь нам предлагают смотреть, как кормят маленьких овечек. Я одного не понимаю: почему их кормят из бутылок? Еще, наверное, считают это золотой находкой шоу-бизнеса.
Когда девочки несколько раз скатились по желобу, Фэй повела их гулять по парку. Вскоре они нашли Колодец желаний и какое-то время забавлялись со струями воды. Нат лишь смутно ощущал смех и крики детей.
– Интересно, где находится замок Фадли? – спросила Фэй.
Энтайл тяжело вздохнул и посмотрел на часы.
– Ты устал, – сказала она. – У тебя был трудный день. Я думаю, нам нужно посидеть в тени.
Они зашли в летнюю закусочную. Дети съели по хотдогу и выпили по стакану апельсинового сока. Затем Элси увидела билетную кассу на станции детской железной дороги. Эта узкоколейка огибала весь периметр Парка чудес. По пути сюда они заметили ее среди деревьев. Фактически она и привела их к главным воротам, которые, естественно, оказались на дальней стороне от того места, где Нат припарковал машину. Им пришлось обходить почти весь парк.
Пока они шагали вдоль забора, Фэй сказала ему:
– Натан, ты настоящий шлимазл.
– Что это такое? – заинтересовались девочки.
– Шлимазл – это человек, который подходит к кассе после того, как там был продан последний билет, – пояснила Фэй. – И у него всегда не хватает денег на то, чтобы купить резервное место.
– Шлимазл это я, – угрюмо сказал Энтайл.
– Сами подумайте, – продолжила Фэй, обращаясь к девочкам. – Он остановил машину на противоположной стороне от входа, и теперь мы должны идти пешком вдоль забора. А если бы машину вела я, то мы припарковались бы в правильном месте. Прямо у входа. Но шлимазлам всегда не везет. Такова их судьба.
«Да, – подумал Энтайл. – Такова моя судьба. Я все время попадаю в ситуации, которые мне не нравятся. Рок невезения связал меня с Фэй, и я никак не могу вырваться из ее хватки».
– А моя судьба заставляет меня выходить замуж за шлимазлов, – с усмешкой сказала Фэй. – Будем надеяться, что я своей удачей сбалансирую его невезение.
Чтобы купить билеты на маленький поезд, они встали в длинную очередь к кассе. У Натана болели ноги, и он гадал, переживет ли это мероприятие. Люди, купившие билеты, присоединялись к очереди на перроне, ожидая, когда поезд вернется и заберет очередную партию пассажиров. Как назло, локомотив и вагоны отъехали от станции только несколько минут назад. Дети и их родители нетерпеливо толкались на платформе за билетной кассой.
– Это займет не меньше получаса, – сказал Энтайл. – Стоит ли ждать?
– Ты хочешь лишить девочек такого удовольствия? – возмутилась Фэй. – А зачем мы тогда сюда ехали? Они должны покататься на поезде. Это же главное событие.
Он обреченно пожал плечами.
После долгого ожидания Нат добрался до окошка кассы и купил четыре билета. Затем он, Фэй и девочки протолкались на платформу. К тому времени поезд вернулся. Из вагонов выплеснулись толпы детей и их родителей. Кондукторы кричали и указывали им направление к выходу. Через пару минут новая партия пассажиров побежала к поезду, спеша занять хорошие места. Вагоны были низкими и маленькими. Головы взрослых пассажиров упирались в потолок, и при входе в вагон людям приходилось сгибаться, словно немощным старикам и старухам.
– Мне не нравится этот Парк чудес, – сказала Фэй. – Им следовало бы придумать что-нибудь получше. Домики маленькие. Дети могут осматривать их только снаружи. Прямо как в музее на витрине.
Сонная усталость удерживала Натана от язвительных комментариев. Он больше не реагировал на шум и суету вокруг, на пеструю круговерть детей и окрики взрослых.
Кондуктор вышел на платформу и начал собирать билеты, считая вслух их количество. Подойдя к Натану, он остановился и сказал:
– Тридцать три. Остальным придется подождать.
Затем он взял билет Элси и спросил у Энтайла:
– Вы вместе?
– Да, – ответила Фэй.
– Надеюсь, мне удастся впихнуть вас в вагон, – проворчал он, забирая билеты у нее и Бонни.
– А сколько людей туда вмещается? – спросила Фэй.
– Все зависит от количества взрослых, – ответил кондуктор. – Детей можно вместить до полусотни. Но с родителями дело другое.
Он повернулся и пошел к вагону.
– Быстрее, за ним, – подтолкнув Натана, сказала Фэй. – Он же взял наши билеты.
Они оказались последними в этой группе пассажиров. За их спинами семейство из пяти человек разразилось недовольными криками.
«Мы не влезем, – подумал Натан. – Нам нужно было подождать. Он с тоской посмотрел на закусочную и кирпичный домик, построенный тремя поросятами».
Когда началась посадка на поезд, он, Фэй и дети вместе с толпой других пассажиров выбежали на перрон и помчались вдоль путей к вагонам. У дверей образовалась давка. Кондуктор заметил какую-то семью с билетами и преградил проход: солидная дама с двумя мальчиками проникла на перрон без очереди, и их не учли при подсчете пассажиров.
– Нет, ни в коем случае, – закричал помощник кондуктора. – С билетами мы не можем впустить вас в вагон! Вернитесь за турникет!
«Какая дикость», – подумал Натан, глядя на маленького мальчика, который сжимал в ладошке билет. Ребенок все еще надеялся попасть в вагон и жалобно смотрел на мать. «С билетами мы не можем пустить вас в вагон!» А если нет билета, то пассажиров пропускали. Нонсенс! Девочки и Фэй бежали к последнему вагону. Нат отстал от них. Его ноги, казалось, налились свинцом. Мимо проносились дети и их родители. Они вскакивали на ступени, вдавливали телами тех, кто замешкался при входе, и затем протискивались в крохотные купе.
Когда Энтайл добрался до последнего вагона, то увидел, что Фэй и Элси уже заняли места. Проводница опускала заслонку на ступени. Рядом на платформе стояла Бонни. Она нетерпеливо махала рукой Натану.
– Места хватит только для девочки, – сказала проводница вагона.
Энтайл поднял Бонни и передал ее Фэй, которая выбежала в тамбур. Дверь закрылась. Погрузка в другие вагоны еще продолжалась. По перрону метались десятки детей и взрослых. Затем он остался один на платформе. Все уже сидели на своих местах. Кондуктор пошел к турникету и вдруг, случайно оглянувшись, заметил его.
– Черт! – проворчал он. – Вы, значит, не влезли?
Натан с улыбкой развел руками. За турникетами и воротами гудела толпа ожидавших людей. Они махали руками и что-то кричали. Неужели выражали ему сочувствие? Вряд ли. Кондуктор отвел Натана к локомотиву. Он переговорил с машинистом и объяснил, что ненароком пропустил одного лишнего пассажира. Машинист выругался, открыл небольшую овальную дверь и крикнул Энтайлу:
– Эй, вы! Залезайте быстрее!
Нат вскарабкался по лестнице, протиснулся через маленький тамбур в небольшое купе и оказался в компании четырех скаутов, одетых в синюю форму. Они уставились на него округлившимися глазами. Смущенно потоптавшись у скамьи, Энтайл раздраженно спросил у одного из юношей:
– Может, ты подвинешься?
Скаут тут же подвинулся, и Нат сел на крайнее сиденье. Его голова уперлась в покатый потолок, и ему пришлось пригнуться. Он был не выше скаутов, но, казалось, заполнял все пространство. Дверь закрылась. Кондуктор дал сигнал машинисту. После серии громких гудков поезд дернулся и двинулся вперед. Металлический пол под ногами Натана задрожал. Стены завибрировали. Мимо окон промелькнули люди на платформе. Они провожали вагоны криками и взмахами рук. Затем по обеим сторонам потянулись дубовые рощи, поляны и аллеи Парка чудес.
Купе располагалось наверху в задней части локомотива. Со своего места Нат мог обозревать всю местность по ходу движения. Он видел колею перед ними, откосы, покрытые травой, и дорогу, которая петляла справа. За дорогой и дубовой рощей искрилось озеро. Люди на берегу сидели на траве, ели, играли в мяч или прогуливались по тихим аллеям. Они провожали поезд взглядами, и скаут, сидевший рядом с Энтайлом, все время порывался помахать им рукой. Но мальчик явно стеснялся Натана и сдерживал порывы чувств. Все молчали. Шум колес постепенно стал привычным. До остановки было далеко. Все задумчиво созерцали окрестный пейзаж.
А поезд двигался вперед с одной и той же скоростью. Монотонный шум и боковая качка вымыли усталость из тела Энтайла. Несмотря на неудобную позу, он почувствовал, что успокаивается… Впереди тянулась колея – две длинные полоски рельсов. У поезда не было другого выбора, как только ехать по ним вперед дальше… И никто из пассажиров не мог изменить порядка действий: они сидели, набившись битком в небольшие вагоны причудливой формы, за закрытыми дверьми, стиснутые и согнутые, в тех нелепых позах, которые приняли в самом начале. Их колени соприкасались. Головы покачивались из стороны в сторону и едва не ударялись друг о друга. Люди даже не могли повернуться и посмотреть на лица соседей. Но никто не жаловался. Никто не возражал и не отпихивал других пассажиров.
«Какой, наверное, у меня нелепый вид, – подумал Энтайл. – В этом тесном купе, рядом с мальчиками в синей форме. Нахохлившийся взрослый человек там, где ему не полагается быть, в служебном купе детского поезда на кольцевой дороге оклендского Парка чудес. Почему я здесь? Что за ирония судьбы? Похоже, это действительно удел шлимазла».
Какой бы ни была причина, он ехал в печальном одиночестве, а не рядом с Фэй и девочками. Хотя на самом деле сейчас он ничего не чувствовал. Нат испытывал лишь слабость после долгой физической нагрузки. Только покой, и больше ничего. «Неужели все так плохо, – спросил он себя. – Ведь если отбросить тревоги и страхи, навалившиеся на меня в последнее время, то, в принципе, я прекрасно устроился. И разве может езда в детском поезде рассеять обреченность и освободить человека от безнадежного отчаяния?»
Удивительное дело! Он больше не чувствовал страха при мысли о том, что Фэй использовала его как вещь и насильно загоняла то в одну, то в другую скользкую ситуацию. «У меня просто нет мужества, чтобы отделаться от нее, – подумал Нат. – Это не столько ужасно, сколько смешно. Немного стыдно, но в остальном забавно и легко. Небольшое смущение вызывает лишь то, что я потерял контроль над собственной жизнью, что основные решения принимаются задолго до того, как я собираюсь что-то предпринять.
Все сложилось уже тогда, когда я впервые увидел ее. Точнее, когда она посмотрела в окно машины и заметила нас с Гвен. В этот момент и было принято решение, если только оно действительно имелось. Фэй захотела, и результат стал неизбежным. Ладно, как-нибудь переживем.
Возможно, она окажется хорошей женой. Будет хранить мне верность и помогать в различных начинаниях. Постепенно ее страсть руководить мной уменьшится. Сила воли ослабеет, и я смогу влиять на ее характер. Мы будем постепенно изменять друг друга, и однажды уже невозможно будет сказать, кто кем руководит и чьи желания преобладают.
В конечном счете мы поженимся и будем жить вместе. Мне придется работать полный день. Возможно, к двум девочкам от ее первого брака прибавятся наши собственные дети. Остается вопрос: будем ли мы счастливы? На него ответит только время. Фэй не поможет везение: от нее здесь мало что зависит, так же как и от меня. Даже просчитав все варианты, она рискует остаться несчастной. Я же скоро превращусь в зажиточного домовладельца. И тогда мы посмотрим, что будет дальше». Когда поезд, объехав парк, вернулся на станцию, он увидел людей, стоявших в очереди у турникета. Они ожидали очередного рейса. Скаут, сидевший рядом с ним, набрался храбрости и наконец помахал им из окна рукой. Какие-то люди ответили ему, и тогда другие скауты тоже начали махать руками.
Нат последовал их примеру.

(двадцать)

Получив от сестры наличные деньги за свою половину дома, я открыл счет в Банке Америки на станции Пойнт-Рейс. Затем в великой спешке, потому что оставалось мало времени, я приступил к задуманному делу.
Покупка коня обошлась мне в двести долларов. Я привез его на грузовике и выпустил на пастбище позади дома. Он был того же размера и цвета, что и конь Чарли, возможно, лишь чуть-чуть темнее. Насколько я могу судить, скакун находился в хорошей физической форме. Почти весь день он носился по полю, затем успокоился и начал щипать траву. Дом сразу стал выглядеть лучше.
Затем я потратил кучу денег на овец с черными мордочками. Их было не так-то просто найти. Мне пришлось съездить за ними в Петалуму. За каждую я отдал по полсотни баксов. Всего три овцы. Насчет ягнят у меня появились сомнения, и я в конце концов решил, что Чарли не считал их своими. Поэтому ягнята не вошли в мой список. Зато я купил колли, похожую на Бинга. Это тоже оказалось нелегким делом. Я поехал на автобусе в Сан-Франциско и обошел с десяток зоомагазинов, прежде чем отыскал собаку с той же внешностью. Там были разные колли по более низким ценам. Но я выбрал пса, который походил на Бинга. Он стоил двести долларов, столько же, сколько и конь.
Утки обошлись мне по полтора доллара за штуку. Я купил их у одного из соседей. Дом Хьюмов стал выглядеть, как раньше. Честно говоря, я надеялся, что двадцать третьего апреля Чарли вновь оживет. Естественно, никто не мог утверждать, что подобное событие действительно случится. Будущее неоднозначно. Но я уже чувствовал, что назревали перемены. Согласно Библии, с приходом конца света все мертвые должны были восстать по сигналу последней трубы. Их возвращение из могил являлось главным условием для наступления апокалиптического конца света. То есть эта часть процесса подтверждалась теорией. Я жил в доме почти месяц и чувствовал, что с приближением знаменательной даты астральное присутствие Чарли нарастало и становилось более реальным.
Особенно я чувствовал его по ночам. Вне всякого сомнения, он уже готовился к возврату в наш мир. Пепел Чарли (его кремировали, согласно завещанию) поначалу ошибочно отправили в Мэйфер-маркет, но администратор магазина позвонил доктору Себастьяну, и тот отвез урну с прахом моей сестре. Фэй развеяла пепел с обрыва на ранчо Маккларов, и ветер унес его в океан. Следовательно, Чарли должен был появиться где-то в Пойнт-Рейс. Когда он вернется домой, здесь все будет как прежде: конь и собака, овцы и утки, все то, что принадлежало ему до его смерти.
Вечерами, когда ветер дул от Пойнта, я выходил в патио и видел в воздухе пепел. Несколько наших соседей тоже отмечали необычную концентрацию пепла в воздухе, особенно перед закатом. Это придавало солнцу малиновый оттенок. У меня не было сомнений, что назревало событие огромной важности. Его ощущали даже люди, не посвященные в сакральное знание. С каждым днем мое возбужденное состояние усиливалось, и в конце месяца я почти не мог спать.
Когда наступило двадцать третье апреля, я проснулся затемно. Я был настолько взвинчен, что какое-то время лежал в постели и не мог подняться на ноги. В пять тридцать мне удалось одеться, приготовить завтрак и съесть чашку пшеничных хлопьев. Больше в горло ничего не лезло. Только еще чашка яблочного пюре и стакан молока. Я зажег огонь в камине и начал ходить вокруг дома. Не зная, откуда появится Чарли, я осматривал все подходы к особняку и каждые пятнадцать минут проверял комнаты в доме.
К полудню его присутствие усилилось до максимума. Поворачивая голову, я несколько раз видел его мелькавшую тень. Однако в два часа дня мой контакт с ним начал ослабевать. Он как бы удалялся от дома. Около четырех часов я перекусил бутербродами с сыром, и это подкрепило мои силы. Тем не менее ощущение присутствия продолжало уменьшаться. Когда часы пробили шесть раз, а Чарли так и не восстал из мертвых, я в приступе тревоги позвонил миссис Хэмбро.
– Алло, – произнесла она хриплым голосом.
– Это Джек Севильдор, – сказал я (имея в виду Джек Исидор). – Меня интересуют ваши наблюдения. Вы уже заметили что-нибудь странное?
– Мы медитируем, – ответила Клавдия. – Почему ты не приехал к нам? Разве ты не принял моего телепатического сообщения?
– А когда вы его посылали? – спросил я.
– Два дня назад. Ровно в полночь, когда линии Земли были сильнее всего.
– Нет, я не получил его. Но мне в любом случае нужно оставаться дома. Я ожидаю возвращения Чарли Хьюма.
– Мы думали, что ты приедешь к нам, – сказала она с нотками раздражения в голосе. – Теперь я понимаю, почему не происходит то, чего мы все так долго ожидали.
– Вы хотите сказать, что во всем виноват я? Неужели конец света будет отложен из-за того, что я не приехал к вам на собрание?
– Могут быть и другие причины, – ответила Клавдия. – Но я все равно не понимаю, почему ты должен оставаться там и ждать воскрешения какого-то отдельного человека…
Мы немного поспорили, и затем она с явным недовольством повесила трубку. Я снова обошел весь дом и даже осмотрел шкафы на тот случай, если Чарли вернулся и оказался запертым в одном из них. В одиннадцать тридцать, чувствуя ужасную усталость, я снова позвонил миссис Хэмбро, но на этот раз мне никто не ответил. Без четверти двенадцать меня охватило отчаяние. Я включил радио и настроился на программу с танцевальной музыкой и новостями. Наконец диктор сказал, что до полуночи осталась одна минута. Он зачитал рекламу Объединенных авиалиний. Затем знакомый сигнал известил о наступлении двенадцати часов ночи. Чарли так и не восстал из мертвых.
Начинался новый день двадцать четвертое апреля. Конец света не наступил.

Я никогда в жизни не испытывал такого разочарования. Мне вдруг стало ясно, что я отдал половину дома ни за что. Моя сестра обвела меня вокруг пальца и получила то, что хотела, она так обходилась со всеми людьми. Я вернул ей коня, собаку, овец и уток. Но какая польза от этого была для меня? Никакой!
Я сидел в большом кресле у камина и чувствовал, что достиг самой низкой точки в траектории своей жизни. Подавленное настроение мешало размышлять. Ум погрузился в хаос. Все факты смешались и потеряли смысл. Но в одном я теперь уже не сомневался: группа Клавдии ошиблась в своих прогнозах. Чарли Хьюм не пробудился к новой жизни, и мир не исчез в космическом взрыве. Я понял, что Чарли был прав, называя меня недоумком. Все факты, собранные мной, оказались пустыми фантазиями. Сидя в гостиной у камина, я чувствовал себя дураком.
Мне было нелегко признать, что годы моей жизни прошли напрасно.
Но я понял все. Загадки Саргассового моря и потерянной Атлантиды, встречи с летающими тарелками и людьми, выходящими изнутри земли, все было просто глупыми выдумками. Насмешливое прозвище, данное мне Чарли, на самом деле не являлось язвительным. Или, возможно, он вложил в него двойную иронию, которую я пока не понимал. В любом случае история с концом света ошеломила меня. Все эти люди, приходившие на собрания в Инвернес-парке, оказались кучкой полоумных чудиков. А миссис Хэмбро психически больной личностью или что-то вроде того. Возможно, еще более больной, чем я.
Неудивительно, что Чарли оставил мне тысячу долларов на психиатрическую помощь. Он знал, что я стоял на краю пропасти.
Господи! Как хорошо, что в этот критический период здесь не было ни одного землетрясения.
Что мне оставалось делать? Я мог пожить еще несколько дней в доме Фэй. У меня сохранилась пара сотен баксов из той наличности, которую они с Энтайлом вручили мне за мою долю. Этого вполне хватало для переезда в Севилью на аренду скромной квартиры и на первое время, пока я не найду работу. Возможно, мистер Пойти согласится принять меня обратно в мастерскую по вулканизации шин, хотя он тоже с трудом терпел мои фантазии. На самом деле ситуация не была такой уж плохой.
Лишь глупец стал бы винить себя за ошибки и бросаться с моста в глубокую реку. Меня поддерживало научное мировоззрение. Да, гипотеза о конце света не подтвердилась. Во всяком случае двадцать третьего апреля с миром ничего не случилось. Но разве это служило доказательством того, что я сошел с ума, поверив в подобную возможность? Ведь мир действительно мог погибнуть! Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Просто в этот раз оказались правы такие люди, как Чарли, Фэй и Натан Энтайл. Им повезло, но, размышляя о них в глубокой медитации, я пришел к выводу, что они ничем не лучше меня. В их словах тоже имелась куча чепухи, а в поступках много глупости, хотя, возможно, и не столь очевидной, как в моем конкретном случае.
Лично я считаю, что каждый самоубийца поступает глупо. Давайте рассмотрим эту ситуацию (как говорит обычно Фэй). Я сразу понял, что убийство беспомощных животных было демонстрацией повреждения рассудка Чарли. А взять, к примеру, этого придурка Энтайла, который год назад женился на прекрасной девушке, затем бросил ее и связался с моей сестрой. Разве это образец научной логики? Только глупый человек мог променять приветливую милую девушку на такую сварливую женщину, как Фэй.
Но самой глупой, на мой взгляд, была моя сестра. И она действительно хуже всех, поверьте мне на слово. Она психопатка. Люди для нее являются предметами, которые ей зачем-то нужно переставлять местами. У Фэй ум трехлетнего ребенка, это нормально?
Поэтому я не единственный, кто принимает на веру нелепые заявления. Мы все здесь недоумки. Просто нужно распределять вину честно. Именно по этой причине я целый день размышлял над письмом редактору ежедневной газеты «Сан-Рафаэль». Он должен был напечатать мою историю и ознакомить с ней читателей. Прежде всего в этом заключался его долг как общественного деятеля. Но, подумав как следует, я решил не писать. Пусть эта газета катится к черту. Все равно никто не читает колонку писем к редактору, кроме олухов и придурков. На самом деле весь мир полон придурков. Этого достаточно, чтобы свести вас с ума.
Обдумав все случившееся, я решил воспользоваться предложением Чарли и потратить завещанную мне тысячу долларов на психиатрическую помощь. Собрав свои вещи, я уложил их в чемодан и попросил соседа отвезти меня в Грейхаунд. Через два дня кончался мой срок владения прекрасным домом, построенным Чарли и Фэй, домом Фэй. Меня же ждала Севилья.
Когда автобус тронулся в путь, я задумался о том, как мне найти хорошего психиатра. В конце концов я решил составить список всех врачей, которые практиковали в районе Залива, и посетить их в алфавитном порядке. В моем уме начал складываться перечень вопросов, необходимых для анкеты: общее количество пациентов, число удачных исцелений, число неудач, количество частичных исцелений, время, требуемое для конкретного излечения… Ну, и тому подобные пункты. При таком научном подходе я мог бы составить таблицу и высчитать, какой психиатр действительно способен мне помочь.
Мне казалось очень важным израсходовать деньги Чарли мудро и с пользой, без глупых трат на каких-то шарлатанов. Хотя, основываясь на произошедших событиях, я подозревал, что это вряд ли возможно.